Музыка Океании
Шрифт:
— Твою мать! Это мои единственные сапоги, — отметила она, покачиваясь из стороны в сторону, проваливаясь на левую ногу, на которой не доставало каблука, но не выпуская наполовину початой бутылки из руки.
— Не страшно. Что-нибудь придумаем…
— Хочешь? — прервала она его, подставив бутылку прямо под нос.
— Нет.
— Да ладно! Давай, пей уже!
Никто с сомнением взглянул на мутную жидкость. Да хрен с ним, — подумал он, взял ципуро и опрокинул в себя. Сделал два больших глотка, заставивших его зажмуриться, затем утёр губы рукавом, стараясь подавить отвращение.
— Лучше? — проскрипел её голос со сдавленным придыханием.
— Ненамного. — Признался Никто, возвращая ей ципуро.
— Вот
— Ты не сказала, где живёшь.
— А-а… — протянула она. — Недалеко, я дойду сама, ты только отпусти. — Она попыталась вырваться, но Никто удержал её на месте.
— Нет, сама ты точно не дойдёшь. Где ты живёшь?
— Дом девяносто семь по спирали Прозы.
Это было минутах в пяти по спирали, тянущейся от вокзальной площади. Дома в Сцилле вообще часто образовывали собой спирали и окружности. Город делился на четыре главных района — Край, Сердцевина, Шумы и Истома. Спираль Прозы была ближе всех от вокзала, но район вовсе не считался престижным. Вокзалы тянули к себе в первую очередь всю чернь. Дома там не отапливались котельной, только за счёт каминов и печей. Цены же на уголь заметно подскочили в последнее время. Горячей воды тоже не было.
— Хорошо. Это недалеко. — Согласился Никто. — Тебе есть чем топить?
— Что? — переспросила Эхо. Из-за ципуро слово прозвучало, как разномастная клякса.
— Дрова? Уголь? — спросил он.
— А-а… нет, только мебель.
— Отлично. — Оценил Никто не без сарказма.
— Тебе что-то не нравится, что ли? — взвилась Эхо.
— Ладно… я разберусь.
— Ты кто вообще? — вдруг снова опомнилась девушка.
— Никто.
Она как-то странно насупилась после этого ответа, затем с задумчивым видом сделала большой глоток из бутылки и замолкла на какое-то время.
— Курить есть у тебя? — спросила она, когда они свернули на спираль Прозы.
Никто рассеяно сунул руку в карман и выудил портсигар.
— Последняя, — произнёс он. Последнюю сигарету, как и последнюю пулю, берегли для себя. Он не был уверен, откуда взялся такой закон, но он существовал.
Эхо покосилась на него недоверчиво.
— Покурим? — предложила она.
Ещё одно правило курильщиков. Последнюю сигарету нельзя отдавать, зато можно разделить.
Никто поджёг кончик и сделал глубокую затяжку. Дым заскользил в лёгкие, сладко обволакивая их серым ядом. Он передал сигарету Эхо, та тоже затянулась, сосредоточив свои бездонные глаза на маленьком алом огоньке. Её рука дрожала, так что фильтр к губам она подносила медленно и придерживала снизу большим пальцем, чтобы случайно не выронить.
— Что уставился? — огрызнулась она, поймав его взгляд.
— Ничего.
Она с недовольным видом протянула ему сигарету.
— Оставь, — отмахнулся Никто.
— Нет уж! — настояла Эхо. — Кури.
Прозвучало как приказ. Так они и обменивались «карелией», прежде чем Эхо, в последний раз приложив к губам крошечный кончик обугленного фильтра, не метнула его в сугроб.
Сугроб — гроб для сгоревших.
— Первый этаж, — проговорила она в следующий раз, лишь когда они дошли до дома. — Всё, отпусти, я дальше сама.
Никто не смог отвести глаз, когда она влезла рукой в вырез декольте и извлекла оттуда ключ. Он позволил ей самостоятельно попасть в замочную скважину и ввалиться внутрь квартиры.
Не говоря ничего девушке, он закрыл за ней дверь, забрал ключ и поспешил в ближайшую лавку, где торговали углём, прямо на повороте в последний изгиб спирали. Там Никто купил мешок угля, вязанку дров и пачку «Карелии», подумав ещё недолго, зашёл в магазин и взял консервные банки с готовым супом, бекон и яйца. На всё это у него ушло 347 талантов, половина той суммы, что он носил с собой, а он привык всегда иметь на руках все свои деньги, за исключением тех случаев, когда отправлялся на Край. Ладно, всё равно надо будет скоро показаться в офисе.
Вернулся к Эхо он спустя минут
двадцать. Открыл дверь, вошёл внутрь её дома. Девушка, кажется, сумела добраться до кровати. Во всяком случае, в коридоре он нашёл только рыжую горжетку.— Гелиос! — раздался вдруг крик Эхо из ближайшей комнаты. — А ну вернись!
С остервенелым лаем в коридор выбежало (или выкатилось) чёрно-белое лохматое чудовище ростом вдвое ниже колена мужчины. Зверь домчался до Никого, с явным намерением напасть, но в последний момент остановился на месте, оскалив белые зубы, ощетинился и замер напротив мужчины.
— Чучело, назад, — окликнула его Эхо снова, выйдя в коридор. Она не успела переодеться, только сняла с себя сапоги и теперь стояла в чулках, соблазнительно обтягивающих её длинные изящные ноги. По колену поехала стрелка. — К ноге! Живо!
Пёс ещё удостоил Никого предостерегающим рыком, затем развернулся и засеменил к хозяйке. Только теперь мужчина заметил, что у собаки не хватало задней лапы, хотя этот изъян почти не мешал ему скакать, пусть порой и неуклюже заваливаясь на бок.
— Ты нахрена вернулся? — спросила Эхо, потрепав пса по холке, приглаживая ощетинившуюся шерсть.
— Я принёс уголь для топки, — сказал Никто. — И поесть.
— Пф! — отозвалась женщина пренебрежительно. — Тоже мне дело!
— Мне кажется, тебе нужна помощь, — сказал Никто. — Можно я войду?
Эхо смерила его недовольным взглядом. Левый глаз сильно опух, под ним назревал знатный синяк. Девушка покачнулась, оступившись, запутавшись в ногах, но в последний момент успела ухватиться за дверной косяк. Она больше не плакала, но обида в глазах сменилась гневом, вызовом. Даже в таком состоянии, будучи на взводе, растрёпанной, в грязной одежде, она была желанной, Никто лишь сейчас отдал себе отчёт в том, насколько сильно она его привлекала.
— Делай, что хочешь, хрен с тобой, — заключила Эхо, вернувшись в дальнюю комнату и уведя за собой трехлапого пса, который ещё раз обернулся на человека, подозрительно блеснув чёрными глазами.
Никто, наконец, вошёл внутрь её квартиры, всё ещё не выпуская из рук мешок с углём, дрова и бумажный пакет с продуктами. Комнат было две: зал, за ним спальня. Кажется, Эхо всё же наврала насчёт мебели, её почти не оставалось, кроме старого глубокого кресла с красной обивкой и уже пустого книжного шкафа, явно приготовленного для следующей топки. Книги, около пятнадцати, были свалены на полу. Никто бросил на них рассеянный взгляд. В основном исторические романы. Интересно, читала ли их Эхо, или они достались ей от предыдущих жильцов? Скорее, второе, — решил Никто. В зале находился и камин. В своём выводе на счёт книг мужчина убедился, взглянув на кострище. Тысячестраничный том; обуглился так, что названия не прочитать. Никто развёл огонь в камине. Когда тот достаточно занялся, он сел в кресло, одиноко стоящее в центре пустой комнаты, провалившись в мягкую обивку. Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Он не спал третий день, не мог уснуть, что-то внутри него бесконечно клокотало, лишая его возможности забыться. Сердце, казалось, хотело выпрыгнуть из рёбер, так, что он постоянно слышал его неумолкаемый стук каждый раз, когда пытался заснуть, лёжа в кровати. А ещё мысли. Эти грязные ужасные мысли, эти крысы, снующие по его разуму.
Возле ножки кресла Никто заметил бутылку ципуро. На дне ещё оставалось достаточно жидкости. Он поднял её и отпил пару глотков. Затем уставился на пляшущие языки огня, словно пытаясь угадать в них какие-то образы, предзнаменования о плачевном будущем.
Вдруг, Никто сам не понял, как это произошло, но он очнулся от лёгкой дрёмы, подкравшейся незаметно. Сколько я спал? Должно быть, недолго… огонь ещё горит, а в комнате уже стало тепло…
Он поднялся, подбросил в камин ещё несколько поленьев, затем решил, что пора заняться обедом. Эхо и собака находились в комнате, он не стал заходить к ним. Пусть спит.