Музыка души
Шрифт:
А ведь как он старался, чтобы подобные вещи изгонялись из церковно-музыкального репертуара! И все без толку… Московские любители церковного пения предпочитали именно эти безобразия и роптали, когда им предлагалось что-нибудь написанное чисто, правильно, в духе православного богослужения. Добро бы еще пели Бортянского. А то всё сочинения каких-то Дворецкого, Яковлева… И не поймешь, чего в них больше: бездарности или невежества.
Особенно же удручало, что эта гадость поется в учреждении, к которому Петр Ильич имел отношение. Свое возмущение он высказал Иванову по окончании концерта, впрочем, похвалив его мастерство регента.
– Что поделать, –
Петр Ильич хотел было возразить, что дешевая популярность не делает им чести, но только махнул рукой.
Посещение на следующий день обедни в Успенском соборе немного исправило испорченное настроение. Здесь пели знаменным распевом – совершенно в православном духе, без модной итальянщины. Только под такое пение можно по-настоящему молиться. Народу собралось немного, и, к счастью, никто не обращал внимания на стоявшего возле колонны Петра Ильича.
Когда открылись Царские врата, и началась Херувимская, он пораженно замер. Неужели?.. Да, никакого сомнения – пели на его музыку. Впервые ему пришлось слышать свое церковное сочинение во время богослужения, и это доставило огромное удовольствие.
В Москве Петр Ильич пребывал в унынии, но и возвращение к себе почему-то не радовало. Опять же – дачники. Как назло, все они занимались музыкой, и с утра до вечера приходилось слышать гаммы, зубрение сонат. До чего же они раздражали нервы! На него напала хандра. В городе было скучно, в деревне – тоскливо, ничто не привлекало и не радовало, ехать никуда не хотелось. «Чародейка» по-прежнему продвигалась медленно. Да и здоровье в последнее время было неважно: постоянно лихорадило.
В середине июля Кондратьевы вдруг решили уехать в Петербург. Без конца жаловавшийся на обилие дачников, мешавших работать, Петр Ильич непоследовательно обиделся на друзей за ранний отъезд. Просто из-за него казалось, что лето уж подходит к концу, а он еще и не начал им наслаждаться.
Тоску развеял приезд братьев – Николая и Модеста. Коля уехал через несколько дней, пригласив к себе в гости в Уколово, а Модя остался до осени.
Хандра немедленно исчезла, работа пошла бодро, Петр Ильич снова начал получать наслаждение от прогулок, проникаясь прелестью каждой травки и каждого облачка. К концу августа он наконец-то закончил «Чародейку», после чего написал двенадцать романсов для императрицы Марии Федоровны. Еще весной великий князь Константин Константинович говорил, что императрица желала, чтобы он что-нибудь ей посвятил.
Модест работал сразу над двумя вещами: инсценировкой повести Потехина по просьбе последнего, и собственной комедией «У стены». Дороживший мнением брата Модест прочитал ему пьесу, едва закончив ее. История любви помещицы – сильной и умной женщины – и простого крестьянского мужика заинтересовала Петра Ильича с первых строк. Особенно же понравилась концовка: когда герои поняли, что, несмотря на искренние чувства, они не смогут быть вместе – слишком разными их сделало воспитание и социальное положение, – и расстаются.
– Весьма оригинально и ново, – одобрил он. – Уверен, эта комедия заставит говорить о себе.
Модест, заметно нервничавший во время чтения, ободрился, довольный похвалой, но тут же сник.
– Вот только Васильева, которую я хотел видеть исполнительницей главной роли, ознакомившись с первыми тремя актами, пришла в недоумение. Сказала, что не понимает
героиню и роль ее не увлекает. Может, стоит что-то исправить?Петр Ильич решительно возразил:
– Ни в коем случае! Ничего менять не надо. И недоумением Васильевой не смущайся. Она давно играет, и рутина русского театра крепко в нее въелась. В твоей пьесе есть нечто долженствующее смутить даже и умного, но испорченного пошлым репертуаром актера. Если ты заметишь, что Васильева не понимает и не увлекается ролью, то и не отдавай ей. Вот Давыдов, пожалуй, скорее всех поймет.
Модест неуверенно кивнул, воодушевленный словами брата, но все еще сомневающийся.
***
В конце сентября Майданово опустело: Модест вернулся в Петербург, дачники разъехались, Новикова надолго отбыла в Москву. Оставшись в одиночестве, Петр Ильич вновь полюбил Майданово. Все-таки природа здесь была необычайно хороша, и в отсутствие соседей это чувствовалось особенно сильно. Деревья в парке стояли еще зеленые, только кое-где появились желтые тона, придающие необычайную прелесть пейзажу.
В Москве с торжественного представления «Демона» начались чествования Антона Рубинштейна. И снова ужин, бесконечные спичи и тосты… До четырех часов ночи!
Зато за ужином Петр Ильич познакомился с новыми управляющими театрами. Дирекцию недавно разделили на московскую и петербургскую. В Первопрестольной теперь всем заправлял Майков – вызвавший антипатию с первого взгляда. Говорили, будто он помешан на экономии, что заставляло опасаться за постановку «Черевичек». Всеволожский-то в свое время распорядился ничего не жалеть для оперы, но что будет теперь – с новым директором?
Зато начальник репертуара Николай Александрович Чаев понравился: милый, мягкий и добрый человек, преисполненный наилучших намерений. Они быстро сошлись, разговорились и вскоре уже общались, как старые друзья.
– С сожалением должен сообщить вам, Петр Ильич, – заметил Чаев в ходе беседы, – что «Черевички» не пойдут раньше половины ноября. Альтани все еще слишком болен, чтобы дирижировать. Разве что вы сами…
– Наверное, придется… – вздохнул он.
Он давно обдумывал этот вариант. С одной стороны, было страшно, а с другой – хотелось попробовать. И он все больше склонялся к тому, чтобы согласиться.
В Майданово Петр Ильич вернулся вместе с Германом Ларошем, который совсем опустился и дошел до того, что своим нежеланием посещать классы вывел из терпения даже Танеева. Они с Сергеем Ивановичем посовещались и решили отправить Германа в годовой отпуск. По сути это было увольнение, но в более мягкой форме.
В который раз Петр Ильич пытался заставить друга хотя бы что-нибудь делать и писал статьи под его диктовку. За те пять дней, что Ларош прогостил в Майданове, еле-еле удалось выжать из него несколько страничек. Он только ел, пил, спал и по тридцать раз в день повторял:
– Ах, Петя, как я люблю женщин!
Петр Ильич сокрушенно качал головой. Что с ним будет дальше при такой обломовщине?
Проводив Лароша, он занялся инструментовкой «Чародейки». Безумно хотелось побывать в Италии, но оперы удерживали его на родине. От постоянного напряжения начала болеть голова. Стоило посидеть за работой с полчаса, как появлялось ощущение, будто в мозг воткнули гвоздь. Боль была столь мучительна, что о сочинении уже не могло быть и речи. В надежде побороть неожиданный недуг, Петр Ильич поехал развеяться в Петербург. Головные боли прошли немедленно.