Музыка души
Шрифт:
– Это самое малое, что я могу сделать, чтобы выразить свою признательность за вашу чудесную музыку, – пылко возразил тот. – А особенно за «Евгения Онегина». Это настоящий шедевр!
Разговор перешел на оперные сюжеты.
– А не хотели бы вы быть моим либреттистом, Антон Павлович? – предложил Петр Ильич.
– С радостью! Это честь для меня.
– Я думаю о «Белле» Лермонтова…
– О, замечательный выбор!
Они обсудили подробности будущего либретто, Петр Ильич в свою очередь выразил восхищение литературным талантом Чехова. Правда, ему казалось, что он всё не те слова подбирает для выражения своих впечатлений.
Сразу по возращении домой Петр Ильич
***
В ноябре в Петербурге полным ходом шла подготовка к юбилейным торжествам Рубинштейна. Петру Ильичу предстояло дирижировать «Вавилонским столпотворением» самого Антона Григорьевича. Мало того, что эта оратория была невероятно сложна, на первой же репетиции выяснилось, что ни с оркестром, ни с хорами не работали совсем. Ему пришлось начинать с нуля, а времени осталось ничтожно мало.
Первая репетиция хоров без солистов, под аккомпанемент фортепиано проходила во дворце великой княгини Екатерины Михайловны. Была она назначена на вечер – только к восьми часам начали собираться хоровые общества. Здесь присутствовали все русские и немецкие хоры, какие только нашлись в Петербурге – около шестисот человек заполнили всю залу.
Много времени ушло на то, чтобы их разместить. Наконец, все пришло в стройный порядок – мужские хоры стояли, женские сидели. Петр Ильич, с ужасом думавший о том, как будет управляться с этой массой, многие из которой были любителями, взошел на эстраду. Со всей доброжелательностью, на которую был способен, он пояснил певцам, какого темпа следует придерживаться. Они притихли в благоговейном молчании, с ожиданием глядя на него.
Раздались первые аккорды аккомпанемента и вступительная фраза. Петр Ильич взмахнул палочкой и кивнул хорам. Вся масса огласила залу звуками тяжеловесной, эффектной, многоголосной фуги, изображающей толпы народов, строящих Вавилонскую башню.
Увы, не пропев и десяти тактов, они сбились. Хор Архангельского повел в одну сторону, Liedertafel – в другую; тенора – там, басы – здесь. Петр Ильич застучал палочкой, требуя остановки. Половина хоров смолкла, но задняя половина, не видя и не слыша дирижера за массой голосов и людей, производила впечатление лавины, неудержимо катящейся сверху вниз. Петр Ильич пустил в ход все возможные средства: отчаянно махал руками, громко призывал к порядку разбушевавшиеся хоровые стихии. Наконец, все сконфуженно смолкли.
– С начала, пожалуйста, – со вздохом произнес он. – И прошу вас: будьте внимательнее.
Та же история повторилась несколько раз. Через полчаса Петр Ильич пришел в отчаяние. Пели кто в лес, кто по дрова, напоминая огромное разбредшееся стадо, которое он должен был собирать, выбиваясь из сил под бременем этой задачи.
– Ах, господа! Да смотрите вы, пожалуйста, на меня! Не смотрите в ноты! – восклицал Петр Ильич по-русски, а потом то же самое по-немецки. – Как же вы будете выступать, если не видите дирижера?
Наконец, ему удалось добиться, чтобы допели, не спотыкаясь, хотя бы половину фуги. Но вот беда – то ли певцы боялись соврать, то ли просто многие охрипли из-за ходившей по городу инфлюэнцы, но пели несмело и тихо.
– Да что же вы так тихо, господа! – снова принялся увещевать их Петр Ильич. – Здесь нужно фортиссимо!
Вас ведь вон какая сила! Вы должны меня оглушить, а вас едва слышно.Особенно огорчали альты, составлявшие отдельный хор духов ада в последней части «Вавилонского столпотворения». Чертей этих было мало, и они терялись в общей массе голосов.
Замучившись с непослушными стихиями хоров, Петр Ильич вышел из себя. Он кричал и так немилосердно стучал палочкой, что она сломалась и один ее конец полетел в какой-то хор. Однако никто и не подумал обижаться – певцы восприняли его громы как нечто заслуженное.
Репетиция с оркестром и солистами происходила уже в Дворянском собрании. Певцов расставили на эстраде, как войско перед сражением. Петр Ильич взошел на дирижерское место и позвал:
– Василий!
Явился служитель и начал поднимать его над толпой, вертя винт сбоку дирижерского возвышения. Оказавшись достаточно высоко, Петр Ильич дал знак оркестру. Хоры были к тому времени достаточно вымуштрованы, но явилась новая беда: оркестр, привыкший играть один, путал, а хоры запаздывали вступать после солистов. То басы не там хватят, то тенора прозевают, то барабан все дело испортит.
– Нельзя же быть такими тупоголовыми! – кричал Петр Ильич, потеряв всякое терпение. – В этом месте тенора вступают, – и, обращаясь к солисту Михайлову: – Потрудитесь повторить фразу.
Михайлов запел заново – хор опять не вступил вовремя. Прямо руки опускались! Петр Ильич дошел до того, что забыв про свою стеснительность, заявил:
– Ну, слушайте, господа, теперь я вам сам спою.
Он пропел целый речитатив в надежде на успех. Хор опять вступил не туда.
– Ну, что же, вы господа! – разочаровано воскликнул Петр Ильич. – Я нарочно пел вам все это своим ужасным голосом, а вы опять опоздали!
И так без конца. Репетировали по два раза в день, заканчивая чуть ли не ночью. К тому же Петр Ильич умудрился простудиться, плохо себя чувствовал, и прилагал героические усилия воли, чтобы вести репетиции. А ведь была еще «Спящая красавица», на репетициях которой тоже приходилось присутствовать.
Домой он возвращался совершенно больной и мог прийти в себя, только пролежав несколько часов в полной тьме и тишине без сна. О сочинении и думать было нечего. Бывали минуты, когда появлялся такой упадок сил, что он боялся за свою жизнь.
Работа на износ, во время которой он недосыпал и недоедал, привела к неизбежным последствиям. На концерте у Петра Ильича случилась истерика. В антракте, как раз перед тем, как должно было исполняться «Вавилонское столпотворение», на него напало невообразимое отчаяние – казалось, что ничего не выйдет, он не сможет дирижировать, опозорится. Хотелось забиться куда-нибудь в уголок и завыть. Сдерживаясь из последних сил, Петр Ильич сидел в артистической на диванчике, положив голову на вытянутые на столе руки.
Послышался звук открывающейся двери, зашуршали пышные юбки, и встревоженный голос Панаевой спросил:
– Что с вами, Петр Ильич?
Этот невинный, исполненный сочувствия вопрос стал последней каплей. Он порывисто поднял голову, взмахнул руками и с рыданием отчаянно воскликнул:
– Ах, оставьте все меня!
У Александры Валериановны сделалось испуганное лицо, и она поспешно ушла. Как оказалось – за помощью. Примчались встревоженные Модест с Анатолием. Краем сознания понимая, что пугает братьев, Петр Ильич, тем не менее уже не мог остановить истерические рыдания. Дикое напряжение последних дней резко прорвалось наружу. Близнецы увели его в другую комнату – подальше от посторонних глаз.