Музы и свиньи
Шрифт:
Как Владимир Мулявин давал концерт для витебских бомжей
Для советского человека всегда существовал лишь один показатель здоровья: можно ему выпивать или нет.
Руководитель «Песняров» Владимир Мулявин был советским человеком, и выпивать ему запрещалось категорически – во всяком случае, под конец жизни. Карьера маэстро целиком и полностью вписывалась в традиционную для его времени формулу «гастроль – партконтроль – алкоголь». Этот дьявольский коктейль и выжег нутро музыканта, словно безжалостный огнемет – праздничную клумбу, так что на руинах мулявинского организма расцветали только тромбозы, психозы и циррозы. Доктора позволяли ему разве
Однако маэстро сам приближал свой конец. Стоило Мулявину лишь взглянуть на бутылку, как он сразу же рефлекторно начинал из нее пить. Он пил все, что попадалось на глаза: кроткое пиво, доброе вино, благородный коньяк и лютую водку. Он пил утром, днем, вечером, а также ночью. Ситуацию усугубляла очередная мулявинская жена, которая коварно нашептывала: ты, мол, гений, тебе можно все!
Как и следовало, Мулявин неуклонно деградировал. Вскоре от Великого Песняра остался лишь узнаваемый образ: усы «подковой», глянцевая лысина, проникновенный печальный тенор… Хронически пьяный Муля существовал своей собственной жизнью, а его образ – своей, постепенно превращаясь в эдакий белорусско-советский бренд, наподобие Брестской крепости, партизан и тракторов. Этот образ и представлял Беларусь на всех музыкальных фестивалях вплоть до начала двадцать первого века.
Так было и в 1999 году, во время «Славянского базара» в Витебске.
Приезжают Мулявины на этот самый базар вечером, заселяются в съемную квартиру. Маэстро после поезда выглядит абстинентным хомячком: стеклянные глазки, раскоординированные движения, заторможенная мозговая деятельность. Короче, классическая белорусская депрессивность.
Жена разбирает чемоданы и заботливо кудахчет: да Володенька, да тебе отоспаться надо, да впереди тяжелый день! Что – немного бухнуть перед сном? А вот хренушки, завтра концерт, вновь со сцены свалишься! Обещаешь не пить? Вот и отлично! Раздевайся, укладывайся и баиньки. Нежно целует мужа в лысину, укрывает одеялом и уходит на экскурсию по витебским бутикам, притом предусмотрительно закрывает квартиру снаружи на ключ. Что полностью логично: Володенька в гастроном не сорвется, да и друзья-лабухи, которые тоже выступать приехали, не полезут к нему с вполне предсказуемыми предложениями.
Щелкает замок, цокают и удаляются каблуки. Мулявин поднимается с кровати и саркастически хмыкает: да что, мол, эти бабы в искусстве понимают? Напрягается, координируется, достает из заначки бутылочку, на донышке которой еще плещется граммов сто сорок. Сосредоточенно скручивает пробку, осматривает интерьеры, привычно примеряется отхлебнуть просто из горлышка. Однако в последний момент решает, что выпивать в чужой и душной квартире, среди выцветших обоев и потрепанной мебели, противоречит его художественным убеждениям. Он человек творческий, ему нужны поэзия и красота, и притом такие, чтобы менялись калейдоскопом. И потому единственное достойное место для эстетической выпивки перед сном – балкон.
Маэстро набрасывает на голые плечи пиджак, сует бутыль в карман и отправляется на свежий воздух. Выпивает под занюх и осматривает вечерние пейзажи.
С глубокого космоса застенчиво подмигивают разноцветные звездочки, полная луна осыпает уснувшие кроны серебряной пылью, и густой влажный воздух полнится горечью ночных цветов. Муля тщательно досасывает водяру из горлышка, оживает и вдохновляется: в жизни, оказывается, всегда найдется место для лирики и романтики! И тут музыкант очень кстати припоминает, что в другой заначке, кажется, есть еще одна бутылка со ста граммами. А, может, даже и со ста двадцатью!
Толкает балконную дверь… не открывается.
Вновь толкает – вновь не открывается. Нервно жмет раму плечом. Дверь пружинит и не открывается. И музыкант, наконец, понимает, что шпингалет случайно защелкнулся и что он оказался в плену.Так что придется стоять на балконе вплоть до возвращения жены…
А во дворе тем временем холодает. От Двины задувает пронзительным, из тучки капает влажным, голое тело покрывается огурцовыми пупырышками. Пленник мелко дрожит, инстинктивно засовывая руки в карманы. И случайно находит там несколько купюр. Пересчитывает и понимает, что этого хватит еще на одну бутылку. Тем более, неоновая вывеска ночного магазина соблазнительно светится в каких-то ста метрах отсюда.
Перспектива продолжения банкета греет душу и поднимает настроение. Обостренное состояние недопитости провоцирует мозговую деятельность. Мулявин прикидывает, сможет ли он слезть с балкона. Невысоко, второй этаж всего лишь, однако спуститься не позволяют возраст, комплекция и координация, а точней – ее отсутствие. Короче, без гонца тут не обойтись!
Музыкант напряженно щурится в полутьму, высматривая потенциальных помощников. А витебский двор тем временем живет привычной гормональной жизнью. Гопники наливаются пивом, девки спешат на блядки, уличный кот счастливо хрустит помойной крысой.
Почти под самым балконом – несколько мусорных контейнеров, у которых деловито копошатся некие сюрреалистические персонажи, которые при тщательном рассмотрении оказываются бомжами.
– Алло, мужик, – просит Мулявин кривоного мужчинку неопределенного возраста. – Можно тебя попросить в гастроном сгонять? Сейчас деньги в сигаретной пачке скину.
Кривоногий неторопливо откладывает целлофановый пакет со стеклотарой, лениво задирает подбородок и принимает подчеркнуто независимую позу.
– А ты кто такой, чтобы я для тебя за бухлом гонял? Не видишь – работаю!
Руководитель «Песняров» становится в наивыгоднейшим ракурсе – так, чтобы свет из комнаты ложился на его лицо.
– Ну что – узнал? Я завтра на «Славянском базаре» выступаю, так приходи, контрмарку дам!
Бомж фокусирует зрение, сопоставляет мулявинские усы и пузо с двусмысленно-уголовным названием главного музыкального фестиваля страны и недоверчиво уточняет:
– Михаил Круг?
Мулявин от злости аж скрежещет зубами и грызет ус… Хорошо еще, что Филиппом Киркоровым не обозвали!
Да он – целая музыкальная эпоха в одном лице! Он настоящая звезда, хотя и реликтовая, его дисками весь этот Витебск замостить можно! Ему, стоя, аплодировали генеральные секретари, короли и миллиардеры, у него даже американский президент Джимми Картер автограф просил! Да что там какой-то Картер?! Сам Джон Леннон признавался, что «Песняры» – это лучшее, что он слышал в своей жизни!
А тут какой-то помойный оборванец…
– Да Мулявин я, Мулявин! Из «Песняров»! – возмущенно выдыхает Мулявин. – Тот самый!
– Как это Мулявин?! – не верит бомж. – Он ведь давно уже умер…
Пока руководитель «Песняров» отстраивает в голове жесткое опровержение и повторную просьбу сгонять за бухлом, под балконом появляется еще один бомж, с одутловатым лицом и уголовными манерами.
– Мулявин, говоришь? – агрессивно скалится он на балкон. – По-типу на «Славянский базар» с того света приехал… Ты что – за лохов нас тут держишь? А за свой базар по понятиях ответишь?
Документов в карманах мулявинского пиджака нет. Последнего «песняровского» диска с изображением солиста – тем более. Так что отвечать нечем. Однако возмущение в его душе уже пылает пожаром, и погасить этот пожар можно лишь водкой…