Москва-Лондон
Шрифт:
— То-то же, старина… Обожаю, когда мне говорят подобные вещи… Мог бы и не быть столь кратким… И все-таки, Том, могу дать тебе всего лишь месяц, только один месяц на размышления!
— Хорошо, Томми. Есть что-нибудь еще?
— Как всегда, масса всяческих дел для тебя, дружище! Боюсь, однако, что сегодня у нас с тобою слишком мало времени, чтобы обсудить их. Ты
не станешь возражать, если Роберт передаст тебе еще кое-какие мои просьбы и указания?
— Черт возьми, Томми, какие, право, церемонии!
— Благодарю тебя, Том. Не стану больше тебя задерживать, зная твою потрясающую занятость. Однако послушай-ка, старина, а не украсть
— С удовольствием, доктор Грешем! А пока — все-таки работа. Сегодня вечером тебе будет очень нелегко, Томми. Не слишком ли большой груз взвалил ты на себя? Ты, разумеется, уже все продумал, взвесил и просчитал, все предусмотрел и прочувствовал, но все-таки умоляю тебя быть предельно осторожным и выдержанным в осуществлении твоих планов… и видов на Марию…
— Не следует об этом, Том. Это — за пределами работы нашего ума… это — совершенно за его пределами… и возможностями…
— Да, вероятно… Ну, благослови тебя Господь, Томми. Я буду молиться за тебя и твой успех. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.
— Благодарю тебя, дружище, но я бы хотел еще на несколько минут задержать тебя.
— Ради бога, Томми. Время в твоем распоряжении.
— Еще раз благодарю тебя, Том. Видишь ли, на днях меня посетил мистер Уильям Форрест. Тебе о чем-нибудь говорит это имя?
— О господи! Этому-то святому крикуну и стихоплету чего от тебя понадобилось? Уж не собираешься ли ты на старости лет удариться в поэзию под наставничеством этого субъекта? Или он и тебя явился поучать, как и этих несчастных королей?
— Да нет, — засмеялся Грешем, — пока все-таки он ограничивается лишь государями и их приближенными. Но если говорить серьезно, то в его поэме «Приятная поэзия деятельности государя», которую я прочел, к сожалению, совсем недавно, а ты, я полагаю, и вовсе не читал…
— И правильно полагаешь, Томми! В моей голове уже не хватает места для переваривания и обработки всех твоих идей, и заколачивать туда еще какие-то бредни этого неистового проповедника я не только не хочу, но и не могу. Однако если у тебя есть время и желание просветить меня насчет стихоплетства этого субъекта — валяй, я тебя слушаю, хотя и абсолютно убежден, что из стихов невозможно выжать что-нибудь полезное и нужное в жизни…
— А вот вообрази себе — можно! — воскликнул Грешем, пристукнув обеими ладонями по подлокотникам кресла.
— Например?
— Он требует запрещения вывоза шерсти из Англии, яростно клеймит всех тех, кто живет в роскоши и праздности, а тех, кто проводит время в тавернах, харчевнях, публичных домах и играет в карты, кости, беспробудно пьет, он настоятельно рекомендует королю нещадно и публично бить плетьми и насильно заставлять работать. По-моему, это уже кое-что, не правда ли, дружище?
— Ну, положим… Хотя об этом и в прозе, и в стихах вечно и совершенно бесполезно со всех мыслимых трибун или вообще где попало орут, надрываясь от натуги праведной, все политиканишки, дабы обратить на себя внимание толпы, этой главной тягловой силы любых социальных потрясений. И ты хочешь, чтобы я записал себе на память всю эту дребедень блаженного Форреста? В стихах? В прозе? Как-то по-среднему?
— Нет, дорогой мой, этого ты можешь не записывать. Но вот одна его мысль мне показалась весьма занятной и даже совсем неглупой. Я дал ему слово обкатать ее на
опыте. Дело в том, что он предлагает ввести всеобщее обязательное образование в стране с четырехлетнего возраста. Ты представляешь себе, Том, к десяти-одиннадцати годам все люди в Англии получат необходимое образование и смогут либо начать уже зарабатывать себе на хлеб, либо продолжить учебу и к шестнадцати годам окончить университет! Блестящая, потрясающая, превосходная идея! И действительно, пора уже самым серьезным образом начать думать о том, как нам превратить нашу Англию в самую образованную страну Европы! Нам это становится жизненно необходимо! Иначе мы власть не удержим…— Ее еще нужно иметь… Пока же она еще за горами… Но, черт возьми, Грешем, оставь ты хоть самую захудалую проблему для решения государственной власти! Должна же она заниматься еще чем-нибудь, помимо пожирания налогов?! Впрочем, боюсь, ты, как всегда, прав — на нее надежды мало… Но тогда…
— Тогда плюнем на большую политику и просто попытаемся заставить миссис Педагогику плодоносить!
— Черт возьми, Томми, ты собрался изнасиловать эту древнюю мумию? — засмеялся Одрич.
— А почему бы и нет? — смеялся и Грешем. — Пусть я буду первым мужчиной, оплодотворившим мумию! А теперь — дело, Том, дело. Продумай вместе с Форрестом или без него, как создать пяток таких школ с отлично организованным платным обучением. Я хочу, чтобы для начала это были дети купцов, и ты знаешь почему. Плату за обучение предусмотри не меньше двукратной стоимости содержания одного ученика в год. Разумеется, сюда должны войти все расходы на содержание учителей, строительство этих школ и все такое прочее. Для начала деньги дам я, но через три года я должен буду получить первую и притом значительную прибыль. Подсчитай, кстати, и всю эту сторону дела…
— Разумеется. Но все-таки, по-моему, такая форма обучения детей будет крайне обременительна для их родителей, особенно многодетных.
— Увы — да. Но не следует забывать, что это будут наши купеческие дети, а выколачивать из купцов деньги за обучение и воспитание их же детей мы попросим сэра Джона Грешема, который сделает это, пожалуй, лучше самого Господа Бога! Сколько тебе нужно времени для работы над всем этим?
— Хотя бы два месяца, Томми. Я ведь буквально завален делами подобного рода — ты, слава богу, всегда был потрясающе плодовит на идеи…
— Ах, Том, я так благодарен тебе! Но время безжалостно уносит наши годы, а еще столько потрясающих идей ждут, когда мы вдохнем в них жизнь! Нет, Том, только полтора месяца, и ни днем больше. К тому же я никогда
не ограничивал тебя в подборе нужного количества и необходимого качества работников.
— Да, это так, — улыбнулся Одрич, — но ты до сих пор не нашел еще хотя бы одного такого тяглового осла, как Том Одрич!
— И не стану делать этого, ибо Том Одрич — явление абсолютно непо-вторимое и уникальное! Том Одрич — и этим все сказано!
— Ладно уж… льстец несчастный… — Грешем обнял друга и сочно поцеловал его в обе щеки. Тот сделал то же самое. — Стареем, Томми, стареем… — со вздохом проговорил Одрич. — Становимся сентиментальными…
— Увы, дружище, усиленно гребем к пятому десятку… Тут уж не попрыгаешь на одной ножке… Хотя…
— Хорошо, Томми, я обещал тебе подумать и над этим…
Они весело засмеялись, ласково поколачивая друг друга по спине.
— Ты позавтракаешь со мною, Том?
— Нет, благодарю, я это сделаю дома. Все-таки сегодня воскресенье…