Чтение онлайн

Пескожук молчал, настойчиво притворяясь сытым барханом. Кобра хмыкнул, раздирая жёсткое мясо клыками.

Мать, такое тёплое слово, вызывало очень противоречивые чувства. Она была той, что согревала его в холодные ночи и укрывала своей накидкой в жаркие дни. Она держала его под сердцем, когда он был беспомощной инферлингской личинкой, и продолжала держать близко к себе, пока он не научился самостоятельно ходить.

Мать научила его убивать: сначала банки, потом жуков, потом людей. Кочевников, племенных, жителей городов, торговцев, искателей, членов дьявольских домов.

Сначала с её помощью, потом самостоятельно.

Лишь спустя годы он научился убивать лишь тех, кто действительно нуждался в умерщвлении. Иногда, лежа в засаде, ему казалось, что он вновь чувствует её тёплое дыхание над своим ухом. Когда он был готов убить самого главного виновника его злоключений, он вспоминал и её… И ему становилось больно.

Оказалось, что он абсолютно ничего о ней не знал. Возможно, даже её имя - Иринда - оказалось ложью, как и вся её любовь. Порой он думал, что даже тогда, когда он был очень молод, её просто кто-то очаровал. И из надёжного щита она стала опаснейшим клинком.

Почему-то жук перестал казаться хорошим собеседником. Возможно потому, что вспомнив о своей матери, Кобра помрачнел.

Самая важная вещь, которую сделала его мать перед своей смертью - научила его молиться. Забавно, но именно молитва однажды открыла ему глаза на то, кто он. Тем не менее, Кобра не любил это дело, он ощущал в этом предательство против того инферлинга, каким стал. Впрочем, разве не благодаря этим же молитвам он нашёл в себе силы идти дальше? Нашёл цель, ради которой стоит бороться?

Впрочем, молитва сейчас стоила свеч. Кобра сел, скрестил ноги и, приставив руки к голове, оттопырил пальцы к рогам. Руки напряглись; после тяжёлого дня с поводьями воздевать их было невыносимо. Но ещё более невыносимым было бы этого не сделать.

– Во время законного отдыха Златоликого, возношу я почести свои тебе. Тот, кто правит сужденной мне рекой над чёрным океаном. Благодарю тебя и за жирное мясо и за жёсткий кактус. И за дни, когда я слаб, и за дни, когда триумфален, ибо своей силой тебе обязан. И покорно признаю, что кровь моя - твоя, как и душа моя всегда будет стоять за твоим словом…, Иистир, бывший в доме Мира.

– Есть куда более приятные способы дать себя услышать, - силуэт, всё это время стоявший у входа в палатку, дал о себе знать. Его голос был сладок, но так и звал прочь из палатки.
– Решил ты испытать моё терпение, протеже?

По спине Кобры пробежали мурашки. Он не из пугливых, да и чётко знал - дьявол не причинит ему зла. Хотя бы не теми путями, какие рисовало воображение… Но Кобра чувствовал: один шаг за порог, и длинные когти испробуют кровь его сердца. Чёрная фигура возвышалась на фоне ночного неба и была её черней. Два больших глаза сверкали, неотличимые от ночных звёзд, но небо, отраженное в них, было куда темнее даже души их владельца.

– А я думал, явишься ли…, - хмыкнул Кобра.
– Что за манера, посылать ученика на верную смерть и не говорить с ним после?

– И всё же, вот он я. Здесь, дабы развеять твои сомнения. Ты конечно догадываешься, что не вернёшься из Зелёного Моря, но всего ещё не знаешь.

– И чего я не знаю? Из посмертия возвращаются

редко, и уж не моей душе быть отпущенной.

– Возможно, тебе и не придётся умирать, мой протеже. Как только владыка Чёрного Леса увидит плоды наших трудов и союза, он вернёт мне власть над своей рекой. Тогда я безболезненно перенесу тебя и твоих соратников через Инфернум обратно в Великую Пустыню.

– А ты можешь через Инфернум перемещать в иные миры? Не в Десейру?

– Если всё выйдет, то смогу, но права иметь не буду. Десейра - это наш мир, и лишь феям неведомы границы… Но если это сделает тебя сговорчивей…, что-ж, есть множество способов обойти Золотое Право, обладая возможностями моего Дома. Запросы злата, бриллиантов, бесконечных кушаний всевозможных восхитительных сортов… Пересылки смертных в иные миры в качестве эмиссаров и агентов, к примеру. Впрочем, за всё полагается уплатить цену.

– Какую? Душу?

– Не надо так фатально. Душа - это либо знак вечной работы, либо же последняя мера. Нет, Золотое Право можно оплатить и по-другому. Например, маленькой услугой там или тут. Может быть, стандартным кровавым долгом…, - фигура подняла тёмные длинные когти, взглянув в бесконечность пустынного горизонта.

Кобра снова поймал себя на мрачном настроении; каждый раз при разговоре с Иистиром его сердце тяжелело, и он чувствовал себя самой последней в мире сволочью. Ещё и ощущение такое, будто на шею нацепили ошейник из ножей, что впились в горло.

– Иистир…

– Ты. Испытываешь. Моё. Терпение, - произнёс дьявол.
– Не зови меня истинным именем, или клянусь, я поведу себя как член дома Крови, ибо я в праве.

– Прошу меня простить, учитель. Порой я забываюсь, - покорно склонился Кобра, прикоснувшись рогами к подстилке.

– Хм, - дьявол на секунду замолчал, и в замешательстве потеребил когтями воздух.

– Прошу меня простить, если сделал что-то не так, - произнёс Кобра, не поднимая головы.

– Наоборот, ты поступил как уважающий своего Покровителя слуга. И твоя покорность похвальна…, - задумчиво протянул дьявол.

– Учитель, при всём моём уважении и благодарности, я хочу сказать, что сделаю задуманное ради разумных. Ради Десейры. – Кобра поднял голову.

– Ты не прекращаешь удивлять. Лучше стой со мной, мой протеже, и покажи, что достоин наград… Разве есть хоть что-то в этой пустыне, за что стоит бороться?
– дьявол фыркнул.
– Теперь это лишь песок и обломки. Слуги - сожжённая солнцем тень былых. Она будет хоть чего-то стоить, когда остальной Инфернум найдёт сюда путь, как в старые времена.

– В Золотом Писании я читал, что жизнь, не отягощенная деяниями, стоит килограмм злата. Но я нашёл это неправдой: жизнь стоит куда дороже. Она стоит всего, что за неё можно отдать.

– И откуда ты это подцепил?
– приподнял Иистир бровь.

– От странника из миров иных. То был мудрец, что без регалий; движением руки он мог остановить толпу, и его голос завораживал не магией, но словами. Его дела были полны милосердия, его слова - доброты, но его движения и шрамы говорили об опыте большем, чем вся моя жизнь.