Морской дьявол
Шрифт:
— Это интересно! — блеснул черным глазами король Зухан. — Я придерживаюсь того же мнения. Я тоже так думаю: в будущей войне столкнутся три расы: белая, черная и желтая. Индусы некоторое время подержатся в стороне, но затем они присоединятся к нам. Мы, арабы, и с нами индусы, окажемся в одном строю с вами, русскими. Недаром уже теперь у палестинцев появился отряд, называющий себя «Русской гвардией». У белых людей Америки тоже теплеет сердце к русским. У меня недавно был в гостях богатый американец из ирландцев. Так он ищет лидеров русских националистов и хочет передать им крупные суммы денег. Я бы и сам, если узнаю таких лидеров, готов помочь им деньгами.
Король вызвал Арифа и стал давать ему указания. Потом к телефону подошел Тимофей и дал распоряжения русским специалистам.
Задолго до рассвета Тимофея разбудили, и он в сопровождении Арифа спустился на площадку, где их ждал вертолет. Вместе с ними летел и король.
Вертолет большой, кстати, советский. В просторном салоне над кабиной пилотов светился голубой
Слева по борту показался остров и на нем, посредине, замок с полуразвалившейся башней. В стороне от замка на поляне стояли три домика, а за ними, у берега моря лежала на боку черная баржа.
Король сказал:
— Вот наш остров. Мне передали по радио, что людей оттуда вывезли.
Пригласил к себе Курицына, показал ему в круглое окно–иллюминатор:
— А вон яхта. Мы сейчас на нее опустимся.
Рассвет только еще начинался, когда вертолет коснулся палубы корабля. Пассажиры выходили из кабины, а над вертолетом задернулся брезент, скрывающий машину и изменяющий очертания яхты. Яхта и в других местах имела маскировку — так, что с воздуха она больше походила на сухогруз, чем на судно пассажирское.
Прошли в кают–компанию, и здесь капитан яхты развернул карту и показал местоположение корабля и нужного им острова.
Курицын сказал:
— Мы находимся как раз в том месте, где можно опустить на дно ракету.
Капитан распорядился опускать ракету. И в ту же минуту король, его сын и Курицын на вертолете взмыли над яхтой, а яхта, набирая скорость, пошла в указанное ей на карте место.
Вертолет поднялся на высоту 2000 метров и на небольшой скорости стал делать круги. Капитан яхты тоже доложил, что достиг расчетной точки. И тогда король вопросительно посмотрел на Курицына. Тот согласно кивнул ему и достал из чемоданчика прибор запуска ракеты. Перекрестился и нажал кнопку. Глухой, могучий гул покрыл рокот вертолета, а вслед за ним вспучилось море. На экране поднялась крутая волна. Раскаты взрывов следовали один за другим, и море, вздрагивая, все выше поднимало вал и устремляло его в сторону острова. Взрывов было двенадцать, и последний громыхнул с особенной яростью; и вертолет качнуло, положило на крыло — король и его спутники вжались в спинку дивана, дыхание перехватило. Из глубины залива поднялась гора… Она сверкала на солнце, ослепляя глаза и поражая воображение; она росла и готова была подступиться к вертолету и смахнуть его с неба; она летела к острову, но в то же время будто бы и стояла на месте. Потом все–таки стала удаляться. И, удаляясь, не уменьшалась в размерах. Курицын понимал, что такой эффект на экране дает электроника, но король и Ариф этого не знали. И только спустя несколько минут им стало ясно, что водяной вал исполинской силы движется в сторону острова. Вот он накрыл его, и через несколько секунд черный силуэт замка был погружен в воду, а когда вода схлынула, не было замка, и домиков, не чернела на берегу старая баржа. Все исчезло, словно испарилось. И на месте острова, поблескивая на солнце, лежал желтый песочек.
А волна продолжала катиться дальше, к черте горизонта. И, казалось, она не становилась меньше, а вздымалась еще выше. И гул от нее поднимался к небу. И чудилось пассажирам вертолета: вот та самая библейская Гога и Магога, явившаяся миру в наказание за грехи его. Не один только Персидский залив взбунтовался, но в этот же час и момент встали на дыбы все моря и океаны, реки и озера — и бросились они на землю, на мир людской.
Король покачал головой. Проговорил на своем родном языке междометие, которое часто можно услышать и на нашем, русском:
— Ну и ну!..
И потом, склоняясь к Тимофею:
— Спасибо, русский друг, сердечное спасибо тебе, сын славянский, от всего арабского мира. Я бы хотел, очень бы хотел, чтобы об этой штуке кроме нас с тобой никто не знал.
Волна продолжала свой бег к горизонту, а вертолет, сделав круг над опустевшим островом, взял курс на материк, где люди еще не знали, что в руках у них появилось оружие, способное охладить пыл и ярость любого врага.
И они уже были далеко от острова, когда впереди по курсу, на севере, там где была Россия, вдруг рассеялись черные тучи и с небес грянули лучи солнца, и то ли воображению так представилось, то ли наяву случилась картина — из воды стала подниматься исполинская фигура человека. «Царь–освободитель, — негромко проговорил Курицын. — Наш царь, русский!» А люди, сидевшие в салоне, стали повторять: «Да, да — это
над вашей страной вспыхнула такая яркая заря. Мы тоже видим человека, над его головой жаром горит золотая корона. И он поднимается все выше. Он как Бог, несет людям счастье и освобождение».Август 2001
О СЕБЕ
Родился в 1924 году в деревне Слепцовка, позже переименованной в Ананьено, которая теперь по причине «неперспективности» снесена с лица пензенской земли, и на месте ее летом шумят хлеба, а зимой лежит снег, и лишь гул пролетающего самолета изредка тревожит белую тишину. Временами приезжаю в родную Пензу, обхожу ее старые улицы и новые районы, а затем еду в Тарханы. Там поклонюсь праху Лермонтова и пешком, а кое–где на попутных, направляюсь в Беково — и дальше, к родимым местам. Они с возрастом тянут к себе все сильнее. Часами стою посредине поля, и картины детства, образы милых сердцу людей встают передо мной как живые. Особенно дорог мне образ отца Владимира Ивановича, вечно занятого в поле, в хлеву, в огороде и никогда не позволявшего себе обидеть хоть пальцем малыша. Стоит в памяти картина: я сижу с братьями и сестренками на полатях, мама наша, Екатерина Михайловна, возится за перегородкой у печки, а отец, старшие братья Дмитрий, Сергей и Федор и кто–то еще из гостей пьют брагу и поют любимую в семье песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, горишь ты вся в огне». Отец поет сильно, красиво, — вдруг оборвет мелодию на полуслове и долго, недвижно сидит в углу под образами святых, преимущественно героев русской истории, думая, очевидно, о своей трудной жизни, о том, как прокормить и довести до ума детей.
Наведаюсь и в станицу Качалинскую на Дону, где я некоторое время жил с мамой, сестрой Марией и братом Евгением. Тут у нас домик, тут мы бываем иногда весной, а в другой раз и летом, и осенью.
Восьми лет я с братом Федором и сестрой Анной подался в Сталинград на Тракторный завод. Там в 1933 голодном году остался один и очутился на улице среди таких же, как я, бездомных, никому не нужных ребят.
В колодцах городских коммуникаций, в подвалах, на вокзалах, пристанях и на улице прошли четыре года моей жизни, которые считаю не только тяжкими и страшными по причине вечного голода и холода, но и самыми плодотворными с точки зрения познания жизни и воспитания характера, выработки воли и тех нравственных устоев, которые затем во всей последующей жизни поддерживали меня на том необходимом уровне, где сохраняется самоуважение и способность смотреть младенцу в глаза, любоваться природой и быть в постоянной рабочей форме. Я теперь без чувства неприязни и обиды вспоминаю уркачей и воров, которые были старше меня, сильнее и давали крепкую зуботычину, а подчас избивали жестоко за малейшее проявление двоедушия.
Отринутый миром бездомный люд, через который мне привелось пройти в детском возрасте, остается в моей памяти немым призывом к неустанному труду, к вечной борьбе со всем, что лишает человека жизни и достоинства.
Временами наезжал в Качалинскую к матери, но, рано овдовевшая, не имевшая ни кола, ни двора, она едва кормила двух малолетних детей, и я снова подавался в город.
Один вор, опекавший меня, где–то украл много книг и заставлял меня их продавать. Сначала я разглядывал картинки, потом прочитал страницу, другую — и так, мало–помалу, затянули меня фантазии великих мечтателей, бурный водоворот страстей человеческих.
В 1937 году я пришел на Тракторный завод и, назвавшись четырнадцатилетним, попросился на работу. При этом, кажется, сказал: «Если не хотите, чтобы я воровал». Работники отдела кадров, очевидно, не хотели этого и послали меня учеником токаря в заводское депо.
В 1940 году уехал в Грозный в авиашколу. Образования у меня никакого не было, в школе–то я почти не учился, а надо было сдать экзамены по русскому и математике. Диктант я написал на «хорошо» — помогла начитанность, а математику за меня сдал армянин Будагов в обмен на диктант по русскому, который я написал за него. А уж потом вечерами меня по математике натаскивали два моих новых друга курсанты Пивень и Кондратенко. За три–четыре месяца вечерних занятий я так овладел математикой, что стал хорошо усваивать сложнейшие науки: аэронавигацию, аэродинамику, устройство двигателей и всю летную программу. За отличное окончание авиашколы получил серебряный знак с изображением самолета, и запись об этом в курсантской книжке храню как самую дорогую реликвию.
Но воевать в авиации не пришлось: сделал всего лишь несколько боевых вылетов на разведчике Р-5, а потом попал в резерв, из него в артиллерию и закончил войну командиром фронтовой зенитной батареи в Будапеште.
В Москве на Поклонной горе в главном музее Великой Отечественной войны в Литераторском зале установлен мой бронзовый бюст работы скульптора профессора Александра Васильевича Соловьева.
Но если относиться к этому серьезно и не брать в расчет эмоций сиюминутных, — значки, звания, награды и даже бюсты — это все–таки детские игры взрослых дядей, и есть в этом что–то искусственное. Писатель создает свои произведения для читателя, а он, читатель, как известно, наград не раздает, в лучшем случае напишет автору письмо. Да и замечено: чем самобытнее художник, тем больше у него врагов и хулителей. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Некрасов, а в наше время — Булгаков, Маяковский, Есенин, Бажов… Не было у них ни званий, ни наград. Так уж лучше с ними делить судьбу, чем быть в обществе тех, кого владыки мира забросали медалями.