Чтение онлайн

— Спасибо. Но мне кажется, в адвокатуре я больше пользы приношу.

— Человек, Который Сомневается? — спросил прокурор иронически.

— Вот именно, — кивнул Арсеньев.

— Напрасно. Будь у меня побольше толковых следователей — и защитникам хлопот поубавилось бы.

Арсеньев уже хотел встать и попрощаться, как вдруг прокурор сказал:

— Хочу с вами посоветоваться, Николай Павлович. А что, если я прекращу это дело?

Арсеньев даже не сразу понял и переспросил:

— Какое дело?

— Ну, это... Дело Голубничего.

— За недостатком улик?

— «Вот именно», как вы любите говорить. Дело слжное, во многом темное. А провести дополнительное

следствие уже невозможно. Улики против Голубничего солидные, но ведь косвенные, непрямые. Вы их, конечно, станете оспаривать на суде...

Закон требует, чтобы суд, прокурор, следователь оценивали доказательства по внутреннему убеждению, основанному на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности... И Арсеньев понял, что у Живко такого убеждения нет. Значит, он лучше разобрался в деле, чем следователь. Согласиться с ним?

— Мы будем возражать и настаивать на судебном разбирательстве, — сказал Арсеньев. — Особенно после появления этой статьи. Вы не хуже меня знаете: каждый привлеченный к суду или даже просто подозреваемый уже обижен, травмирован, иногда на всю жизнь. Голубничий публично обвинен. И он должен быть так же публично признан невиновным и оправдан. Только так, и не иначе. Я, правда, не знаю, как он отнесется к вашему неожиданному намерению, но, думаю, уговорю его непременно требовать открытого судебного разбирательства.

Прокурор внимательно выслушал Арсеньева и сказал:

— Какой вы всё-таки неожиданный человек, Нико­лай Павлович! С вами не соскучишься, честное слово.

Голубничий не сразу понял, чего добивается адвокат.

— Но ведь прокурор сам хочет прекратить эту волынку — значит, разобрался, что я ни в чем не виноват? — недоумевал он, исподлобья недоверчиво поглядывая на адвоката. — А вы хотите, чтобы я позорился на суде. Что-то мне непонятно.

Арсеньев ничего не говорил ему о злополучной статье, чтобы не расстраивать Голубничего, а поэтому ему было нелегко убедить капитана, что поступить следует именно так, как он ему советует.

— Понимаете, какое дело, Сергей Андреевич, как бы вам получше объяснить все тонкости... Можно прекратить дело «при недоказанности участия обвиняемого в совершении преступления...» — так сформулировано в статьях двести восьмой и триста девятой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Вот, пожалуйста, посмотрите сами, — он протянул ему томик в темно-синем переплете. — Юристы давно поднимают вопрос, что формулировка эта не самая удачная. Она дает повод всё-таки сомневаться в действительной невиновности человека, понимаете? Каждый волен подумать: может, участие в совершении преступления не доказано лишь потому, что улик мало собрали, а человек всё-таки виноват, только доказать это не удается...

— Может, и вор, да только непойманный? — кивнул Голубничий.

— Вот именно! — обрадовался Арсеньев. — Вы точно схватили. Вот почему мы и должны, по-моему, на­стаивать, чтобы суд разобрался во всём и полностью снял с вас всякие подозрения.

Голубничий задумался, потом посмотрел на адвоката и мрачно спросил:

— А если и суд не разберется? Вот ведь и следователь и прокурор меня виноватым считают. Да и вы, признайтесь, ещё где-то сомневаетесь: может, я всё-таки виноват, только выкручиваюсь. А?

Вопрос прямой и откровенный. И отвечать на него следовало также прямо, не виляя, чтобы не потерять сразу и навсегда доверие Голубничего.

— Конечно, я не могу вам предсказать, что именно решит суд,

Сергей Андреевич, — ответил Арсеньев, не отводя взгляда. — Но одно могу сказать точно: я буду бороться за ваше полное оправдание до конца. Понадобится — дойдем до самых высших инстанций. Но очень надеюсь, этого не потребуется.

Глаза Голубничего потеплели.

— Судьи, они ведь тоже люди, — пробурчал он, опять в задумчивости опуская голову. — Тоже ошибаться могут. Недаром ведь говорится: «Бойся не суда, а судьи...»

— Расскажу вам такой случай, чтобы убедить вас, Сергей Андреевич. В 1920 году были арестованы и преданы суду несколько коммунистов, ведавших продовольственными делами в Сибири. Обвиняли их в серьёзных злоупотреблениях, и, как многие считали, обвиняли напрасно, необоснованно. Дело получило широкую огласку и даже обсуждалось на Десятом съезде партии. И Владимир Ильич Ленин сказал тогда так: если они преданы суду, то это именно для того и сде­лано, чтобы всем показать их невиновность. Понимаете? Некоторые стали возражать, видя тут некую парадоксальную логическую неувязку. Как же так, отдавать человека под суд для того, чтобы доказать его невиновность? А Ленин пояснил сомневающимся: нарекания и сплетни бывают нередко, и разоблачать перед народом их лживость следует именно так — публично, через суд...

— Ленин так советовал? — спросил Голубничий.

Арсеньев кивнул и ответил:

— Могу принести вам его выступление.

Голубничий качнул головой и твердо сказал:

— Я верю. Ладно. Уговорили. Будем судиться.

Свою речь Арсеньев решил начать с тех мыслей и чувств, какие прежде всего возникли у него самого, когда он начал знакомиться с делом капитана Голубничего: летаем в космос, каждый день узнаем о новых удивительных победах науки и техники — и вдруг у самого берега гибнет судно с командой. Понятна и естественна первая реакция: конечно, кто-то виноват в этом, допущена преступная небрежность! И надо непременно найти виновного, наказать его.

Но это первое впечатление может оказаться ошибочным. Возможно и в наше время трагическое стечение обстоятельств, когда человек оказывается бессилен перед лицом разбушевавшихся стихий. Адвокат приводил данные о том, сколько судов каждый год погибает в море или пропадает без вести.

Затем он подробно рассматривал каждое конкретное обвинение, выдвинутое против Голубничего, и опровергал их, ссылаясь на выводы комиссии. Она ведь состояла из опытных моряков, специалистов своего нелегкого дела — к их мнению суд не мог не прислушаться.

А что против этих доводов? Только мнение одного человека — погибшего штурмана Николая Лазарева. Одно-единственное и не подкрепленное никакими доказательствами! Разве не мог Лазарев ошибиться, написать записку в гневе и запальчивости, под влиянием каких-то старых обид?!

Появление бутылки на берегу острова Долгого остается загадочным, хотя записка и написана рукой Лазарева. Возможно, это фальшивка — история с подброшенным письмом о гибели «Памира» должна убедить суд в допустимости и такого предположения. Тут много ещё темного и непонятного. Но ведь обвини­тельное заключение, в сущности, не приводит никаких новых доказательств виновности Голубничего по сравнению с теми, которые уже рассматривала комиссия, оправдавшая капитана. Какие же основания ему не ве­рить? А закон требует, чтобы любое неразрешенное сомнение толковалось в пользу обвиняемого. И недоказанная виновность равносильна доказанной невиновности. Так что Голубничий должен быть оправдан.