Чтение онлайн

Петр Иванович опять потянулся, сделал несколько гимнастических упражнений, потом похлопал растопыренной пятерней по своему белому мягкому животу, потыкал, поиграл по нему пальцами, неодобрительно покачал головой и продолжал:

— Конкретный ответ даст тебе командир дивизиона. Но, естественно, особо не обольщайся. Поэтому лучше вовсе не спрашивать. Ты сейчас к нему? Зайди к своим в кубрик. Кстати, будь готов к тому, что Уразниязова у тебя заберут. Взамен получишь молодого матроса.

— Правда? Ну, хоть этому порадуюсь. За хорошую весть с меня, как говорится, причитается.

— Думаешь, в это есть моя заслуга? Было дело, просил я о переводе твоего Уразниязова в свою команду

взамен этого молодого матроса. Между прочим, он оказался музыкантом, но старпом отказал. И, главное, без всякой на то веской причины. Ну, нет, значит, нет. Сижу, жду тебя, думаю, вместе уж мы сумеем уломать Виктора Степановича. И знаешь, так это все четко выстраивалось. Парнишка закончил музыкальную школу, скрипач, а его в боцманскую команду сунули. Зачем? Почему? А у тебя он дал бы Уразниязову сто очков форы, как-никак имеет абсолютный музыкальный слух. Тут замполит где-то расстарался, принес на корабль скрипку. Слушай! Жалко, я в этой самой классической-симфонической, да любой другой музыке ни уха, ни рыла. Как Конев играет! Это фамилия такая у матроса. Какой он концерт забабахал, народ в восторге, его чуть не качали. Дальше. За Уразниязова, как за кнехт, можно пароходы швартовить. Ему сам Бог велел быть боцманом. Вот бы и поменять их, все логично, правда? И тут, понимаешь, такой случай вонючий приключился. Будто Уразниязов где-то за что-то ударил Конева. Вот с такущей раной он лежал в лазарете. Разбирались, сам Черкашин лично разбирался, расследование проводил. Теперь, говорят, списывают твоего на береговую базу. Хорошо еще, прокуратуру не подключили. Вот такая, брат, история, а ты — причитается.

Петр Иванович вздохнул, включил электробритву, стал бриться. Клим огорошенно молчал. Такой добродушный увалень Шухрат и вдруг обидел молодого матроса? Кажется, легче медведя из берлоги поднять, чем рассердить Уразниязова, это даже Иванову не удается. Наверное, Петр Иванович что-то перепутал. Может быть, что-то произошло, но без участия Уразниязова.

Старший мичман выключил, наконец, свою бритву, тщательно почистил ее над раковиной и продолжил невеселый рассказ:

— Конев в объяснительной написал, что стукнулся сам, наступил на комингс и расшиб себе голову о дверной обвод. Такое у новичков вполне возможно, особенно у рассеянных, несобранных. Ну, походил Черкашин, поспрашивал, ребят твоих вызывал, да и решил, видимо, что без рук Уразниязова все же не обошлось.

Борисов сник. Он понял, что сказанное — правда.

Петрусенко расценил озадаченный вид товарища по-своему. Известно, что отсутствие командира на момент чрезвычайного происшествия не освобождает от личной ответственности. А капитан-лейтенант Черкашин рассматривал этот случай именно как ЧП.

— Чего испугался? Не бойся. Ну, поговорят, не без этого, да и забудут со временем. Скажи спасибо, что у Конева все обошлось, могло быть хуже. Все-таки голова, знаешь… Он в лазарете больше суток проспал без передыху, я уже боялся, что сдвинулся мой скрипач. Давай, давай иди к ребятам. Сначала доложи лейтенанту о прибытии и рули к матросам. Там разузнаешь, что к чему.

Командир дивизиона обрадовался появлению мичмана. На носу были зачетные выходы в море на поиск лодок, потом надвигались тактические учения, работы на корабле хватало. Лейтенант Коломийцев немного побаивался надвигающихся событий, как-никак за выучку гидроакустиков отвечает он, командир дивизиона.

Ему хотелось обсудить с Борисовым сильные и слабые их стороны. Он хотел бы напоить старшину команды чаем, поговорить о матросе Уразниязове, ну и, само собой, о житейском, например о том, что обычно тревожит молодых мужей, редко видящих своих жен. Неплохо было бы расспросить его о проведенном отпуске,

даже пожаловаться на то, что лично ему светит отдых только в «бре», то есть осенью. Он все это обязательно проделал бы, но несколько минут назад звонил командир боевой части, требовал подготовить кое-какие документы. Поэтому лейтенант лишь переспросил, не опоздал ли Климент Иванович из отпуска, как уладилось с жильем, посетовал на приближение зачетов, помолчал, нетерпеливо посматривая на разложенные бумаги. Наконец, он сказал, обращаясь больше к себе, чем к мичману:

— Вопросов нет, задачи ясны, так за работу, товарищи!

Эта фраза, рожденная бывшим Председателем Совета Министров СССР, Генеральным секретарем КПСС Никитой Сергеевичем Хрущевым в начале далеких шестидесятых годов нравилась ему своей афористичностью.

Клим вышел из каюты приунывшим. «На носу зачеты». Значит, плакали сходы. Сидеть ему на корабле очень и очень долго. В другое время Клим выпросил бы, нет, из горла вынул у него одну ночку на берег. Счастлив оказался Бог у лейтенанта.

От неминуемого похода к командиру боевой части за сходом для Борисова лейтенанта спасло еще и то, что мичман был занят мыслями об Уразниязове. «Бычок» страшно не любил подобных просьб. В таких случаях он свирепел, приближал лицо вплотную к просителю и тихо, но очень внятно шептал:

— Скажите мне, когда я, командир боевой части был в отгуле? Такого не было. Только очередной, запланированный сход, и то когда в боевой части полный порядок. Поэтому нечего разлагаться. Да. Вы свободны.

И почему-то добавлял:

— Аминь.

Это убивало.

Итак, решения мичманской проблемы командир дивизиона лейтенант Коломийцев Александр Васильевич избежал. Он остался в своей каюте, придвинув бумаги и прошептав: «Это хорошо, что Борисов вернулся», — углубился в работу.

Мичман шел в кубрик и думал, что надо послушать старшину второй статьи Карнаухова, ребят, самого Уразниязова. Первым встретился матрос Иванов. Он очень подробно, в лицах рассказал о том, что произошло, потом спросил, можно ли сделать так, чтобы Шухрат Уразниязов остался на корабле. Клим облегченно выдохнул:

— Фу-у-у, значит, не виноват Уразниязов? Тогда из-за чего такие резкие меры? Почему Шухрат молчит, почему вы молчите?

Петька присвистнул:

— Карнаухова нашего вызывали. Чего он там мямлил, не знаю, но догадываюсь. А нас с Милованычем каплей…

— Милованов, товарищ капитан-лейтенант!

— Ну да я так и говорю, выслушал, да видите толку от этого мало.

— Где Уразниязов?

Шухрат был в кубрике. При виде мичмана Борисова он слабо улыбнулся:

— Приехали, товарищ мичман…

— Отпуск закончился. Ну а ты к чему приехал, давай рассказывай. Почему партизана из себя строишь? Кого побил, отчего со старшим помощником командира корабля разговаривать не хочешь?

— Ничего совсем не бил, а никто не верит. Ну, молчу. Начальство не верит, матрос Уразниязов виноватый, так выходит.

Это было похоже на матроса Уразниязова. Клим вспомнил свою последнюю беседу с ним на юте, во время выхода в море. Он хотел вызвать матроса на откровенность, а что получилось? Замкнулся и все, молчок.

— Чего надулся? Вот спишут тебя на берег, дадут лопату побольше, тогда по-настоящему обидишься, но только на себя. Или ты ждешь, как бы с корабля сбежать? Тогда другое дело, но зачем для этого человека бить?

— Я бербазе ниче не забыл. Там Рустам рядом не будет, Петька тоже, Конев. Его Игор зовут, не бил его.

— Это номер, — удивился Клим. Обидел новичка, а теперь о нем жалеет. Нет, тут что-то не то. Ну да, Иванов рассказывал, что они подружились. Клим отметил эту деталь и насмешливо спросил: