Чтение онлайн

Вскоре после похорон обер-гофмейстера вдова хотела встретиться с великой княгиней. «Императрица, видя, что она переправляется через длинный Яузский мост, послала ей навстречу сказать, что она увольняет ее от ее должности при мне и чтобы она возвращалась домой» [418] . Смертью Чоглокова воспользовались, чтобы в который раз произвести ротацию при малом дворе. Эта была уступка Шуваловым. Таких кардинальных перемен не случалось с памятного 1746 г. К великому князю был назначен Александр Иванович Шувалов, двоюродный брат фаворита и начальник Тайной канцелярии.

«Этот Александр Шувалов, не сам по себе, а по должности, которую он занимал, был грозою всего двора, города и всей империи, — писала Екатерина. — …Его

занятия, как говорили, вызвали у него род судорожного движения, которое делалось у него по всей правой стороне лица, от глаза до подбородка, каждый раз, как он был взволнован радостью, гневом, страхом или боязнью. Удивительно, как выбрали этого человека со столь отвратительной гримасой, чтобы держать его постоянно лицом к лицу с молодой беременной женщиной; если бы у меня родился ребенок с таким несчастным тиком, я думаю, что императрица была бы этим очень разгневана» [419] .

В те времена считалось, что зрительные впечатления, которые мать получала во время беременности, отражались на младенце. «Но это было только слабым началом того блаженства, которое готовили… мне», — заключала наша героиня.

Иногда исследователи трактуют приход Александра Ивановича к малому двору как дальнейшее наступление на права великокняжеской четы — создание домашнего филиала грозного ведомства. Это не совсем справедливо. Вернее, справедливо только в отношении Екатерины. С той минуты, когда за обоих супругов взялись разные придворные партии, их судьбы следует разделять. Шуваловы уже оказывали Петру некоторые услуги, и с появлением Александра Ивановича — вместо Чоглокова — цесаревич должен был почувствовать себя вполне уютно.

А вот Екатерина попала в крайне неприятный переплет. Бестужев не обладал уже прежней властью. Другие люди расставляли вокруг нее своих соглядатаев. Она точно вернулась на восемь лет назад. Но была утомлена, беременна, плохо себя чувствовала и нуждалась в поддержке. Сергей теперь не мог даже приблизиться к ней. Обменяться словом, подбодрить. У Елизаветы больше не было причин терпеть его присутствие возле невестки — беременность развивалась отлично, вскоре молодая дама должна была родить.

Подарив Шуваловым прежние места Чоглоковых, императрица не только утолила их подозрительность, она бросила этой партии жирную кость — новое назначение сближало клан фаворита с наследником. В Тайной канцелярии продолжалось следствие по делу Батурина, способное если не утопить Петра Федоровича, то сильно повредить ему. Александр Иванович заметно медлил с завершением этого щекотливого процесса. Таким образом, наследник, с одной стороны, оказался у него в руках, а с другой — под его защитой. Самое малое, на что рассчитывали опытные придворные, — благодарность будущего государя. А пока возможность управлять им.

Для этого нужен был не только кнут, но и пряник — не одна угроза разоблачения, но и приятные великому князю услуги. Прежде Петр выпрашивал у старого обер-гофмейстера удаления Салтыкова, Александр Шувалов добился этого одним фактом своего присутствия при малом дворе. Во все время поездки из Москвы в Петербург Сергей не смел и приблизиться к карете с Екатериной. 29 дней пути она роняла слезы, глядя в окно. Молодая женщина признавалась, что была уже не в силах справляться с ипохондрией. «Дело шло ведь о таких пустяках, всего о нескольких минутах разговора», — жаловалась она.

По прибытии в Северную столицу Екатерине показали покои, которые ей предстояло занимать в Летнем дворце накануне родов. Это были комнаты, смыкавшиеся с апартаментами Елизаветы Петровны. Такую милость следовало воспринять как проявление заботы, но молодая женщина назвала ее «смертельным ударом». Милый Сергей по-прежнему не смог бы повидаться с ней. Екатерине предстояло проводить время почти в полном одиночестве.

Описание родов в «Записках» выглядит весьма трагично: «Я очень страдала, наконец, около полудня следующего дня, 20 сентября, я разрешилась сыном. Как только его спеленали, императрица ввела своего духовника, который дал ребенку имя Павла, после чего тотчас же императрица велела акушерке взять ребенка и следовать за ней. Я оставалась на родильной постели, а постель эта помещалась против двери… Сзади меня было два больших окна, которые плохо затворялись… Я много потела; я просила… сменить мне белье, уложить меня в кровать; мне сказали, что не смеют. Я просила пить, но получила тот же ответ» [420] . Возможно, такое равнодушие к судьбе роженицы объяснялось тем, что от великой княгини хотели избавиться. Поэтому вспотевшую женщину в течение нескольких часов оставляли на сквозняке. Однако крепкий молодой организм выдержал.

Правда, Екатерина получила острые ревматические боли в левой ноге и «сильнейшую лихорадку». Врачи ее не посещали. Ни императрица, ни великий князь не справлялись о здоровье. Елизавета Петровна, всецело занятая младенцем, думать забыла о невестке. А окружавшие ее придворные не напоминали, боясь разгневать. «Наконец, после трех часов пришла графиня Шувалова, вся разодетая. Увидев, что я все лежу на том же месте, где она меня оставила, она вскрикнула и сказала, что так можно уморить меня. Это было очень утешительно для меня, уже

заливавшейся слезами с той минуты, как я разрешилась, и особенно оттого, что я всеми покинута и лежу плохо и неудобно… причем никто не смел перенести меня на мою постель, которая была в двух шагах, а я сама не в силах была на нее перетащиться… я в это время умирала от усталости и жажды; наконец, меня положили в мою постель, и я ни души больше не видела во весь день… Его Императорское Высочество со своей стороны только и делал, что пил с теми, кого находил, а императрица занималась ребенком… На следующий день… великий князь зашел в свою комнату на минуту и удалился, сказав, что не имеет времени остаться» [421] .

Пил Петр явно не с горя. Появление Павла, вне зависимости от унизительных для наследника толков, было для него событием важным. Оно одним махом устраняло угрозу перехода голштинских земель к Дании по тайному договору с дядей Адольфом. В этом вопросе Екатерина оказала мужу большую услугу.

Недаром первое же известие о появлении на свет Павла «счастливый отец» отправил именно шведскому королю Адольфу-Фредерику: «Сир! Не сумневаясь, что ваше величество рождение великого князя Павла, сына моего… принять изволите за такое происшествие, которое интересует не меньше сию империю, как и наш герцогский дом. Я удостоверен, Сир! что ваше величество известились о том с удовольствием и что великий князь, мой сын, со временем… учинит себя достойным благоволения вашего величества… Я же пребываю вашего королевского величества к услугам готовнейший племянник» [422] .

Это письмо, сочиненное в самых дружественных выражениях, было послано сразу же после рождения Павла — 20 сентября 1754 г. День в день. Нетерпение Петра Федоровича нетрудно понять. Весть, радостная для него, была траурной для родственника. Адольфа ставили в известность о том, что он потерял права на Голштинию и его сделка с Копенгагеном насчет Ольденбурга недействительна.

Некогда Финкенштейн писал, что слабое здоровье не обещает царевичу наследников, «в которых у него, однако ж, будет великая нужда». Таковая «нужда» пристала. Больной голштинский вопрос заставил Петра скрепя сердце согласиться с тем, что маленького Павла называли его сыном. Дважды повторенный в письме оборот «мой сын» столько же говорит об истинных чувствах великого князя, как и словосочетания «любезная супруга», «к услугам готовнейший племянник», «непременная моя дружба и преданность».

Показательно, что второе письмо о появлении наследника Петр отправил датскому королю Фредерику V — другому заинтересованному в сделке лицу. Оно тоже датировано 20 сентября. Извещения иным дворам отставали на несколько дней. Но главные стороны спора из-за Голштинии получили «поздравления» с крушением своих надежд немедленно [423] .

«На шестой день были крестины моего сына, — писала Екатерина. — Он уже чуть не умер от молочницы. Я могла узнавать о нем только украдкой, потому что спрашивать об его здоровье значило бы сомневаться в заботе, которую имела о нем императрица… Она и без того взяла его в свою комнату, и, как только он кричал, она сама к нему подбегала, и заботами его буквально душили. Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом чернобурой лисицы; его покрывали стеганным на вате атласным одеялом и сверху этого клали еще другое, бархатное, розового цвета, подбитое мехом чернобурой лисицы… Пот лил у него с лица и со всего тела… когда он подрос, то от малейшего ветерка… он простуживался и хворал» [424] .

От молочницы дети, конечно, не умирают, но в остальном возмущение мемуаристки справедливо. Ее не только устранили от ребенка, но и устроили уход за ним в высшей степени бестолково. Когда у самой Екатерины появятся внуки, она все сделает наоборот — никакой жары, закаливание, чистый воздух.

После крестин великая княгиня получила подарок: императрица сама вошла в ее спальню и преподнесла невестке на золотом блюде чек на сумму 100 тыс. рублей. Это был не вексель в современном понимании слова, а приказ кабинету, который нелегко оказалось исполнить в связи с тяжелым финансовым положением. «Деньги пришлись мне очень кстати, — вспоминала Екатерина, — потому что у меня не было ни гроша и я была вся в долгу». Однако наша героиня не увидела ни копейки. «Великий князь, узнав о подарке, сделанном мне императрицей, пришел в страшную ярость оттого, что она ему ничего не дала». Шувалов сказал об этом императрице, «которая тотчас же послала великому князю такую же сумму… для этого и взяли у меня в долг мои деньги» [425] .