Молчи или умри
Шрифт:
«1.III.1943
…сегодня в небе показались американские «летающие крепости». Несколько эскадрилий. Летели низко. Серебряные корпуса блестели на солнце. С пригорка по ним стреляли наши зенитки. Видел, как шрапнель осыпает самолеты, не причиняя им никакого вреда. Поднялись в воздух и истребители. То ли немецкие, то ли наши — не понять. Покружили и исчезли. Бой не состоялся. «Летающие крепости» полетели бомбить Плоешти».
«2.III.1943
Нашел в одном сундуке школьные тетрадки. Кто знает, с каких пор лежат. Сидел, исправлял ошибки. Ребята писали сочинение о Василе Левском. Все обрисовали Дьякона таким, каким его представил Вазов, пренебрегая историческими фактами. Любопытно. Детей привлекает
Коеву вспомнилось, как часто Старый выступал против идеализации исторической личности. Их надо представлять правдиво, такими, какими они были в действительности, настаивал он. Мать держалась противоположного мнения. Наделенная недюжинным поэтическим талантом, она сделала своим девизом красоту, говоря, что ее, в частности, не интересует, каким точно был Левский, что она вполне верит Вазову, описывающему его героизм…
«3.III.1943
О. и М. хотят уехать».
(Больше ничего. «О. и М. — это Орел и Моряк», — подумал Коев. Он торопливо перевернул страницу.)
«4.III.1943
…на вокзале появились русские военнопленные. Многие ходили смотреть на них, несмотря на полицейский кордон. Их используют в качестве чернорабочих для разгрузки угля. Возможно, двое из них… (неразборчиво). Посмотрим, что будет дальше. В больницу опять привезли раненых немецких солдат. Сотни солдат. Ужасающее зрелище. С ампутированными руками и ногами. С перебинтованными головами. Есть и обмороженные. Но даже будучи калеками, успевают сбывать награбленное добро. Черный рынок процветает».
«5.III.1943
Снова пролетали американские «крепости». О. и М. спрашивали, какое решение принято. Видно будет. Жду Ш.».
(Коев еще раз прочитал запись. «Жду Ш.» Следовательно, Старый знался с Шопом. С Шопом или Ш. Одно и то же лицо. Шоп… Дядя звал его Шопом, вспомнил он слова Коны. Выходит…)
«6.III.1943
Был в Остенове, Габыре и Милеве. Встретился со старыми знакомыми. Хотел подняться в горы, однако наткнулся на полицейский патруль. Один остеновский пастух сказал мне, что не так давно там было сражение. Подтянули войска. Но кто с кем дрался — не знает, только слышал, как весь день и всю ночь грохотали пушки. Одного курсанта тяжело ранило, и его перенесли в загон для овец, там он и скончался. Ходят слухи, будто охотились за парашютистами, так оно или нет — не знаю. Во всяком случае однажды ночью какой-то лесничий увидел в лесу вооруженных парашютистов и сообщил в общину. День-два спустя лесничего нашли в лесу мертвым. Пристрелили…»
«7.III.1943
…У меня плохое предчувствие. Многое не могу объяснить. Кажется мне или на самом деле… (неразборчиво)… снова пошли провалы».
«8.III.1943
Решили с О. и М., чтобы я подал заявление на должность сельского старосты. Если назначат, то можно будет держать постоянно связь с партизанскими отрядами и базами…»
(У Коева потемнело перед глазами. Значит, это Петр и Спас уговорили его подать заявление. Вот о чем он молчал. Их не стало. Кто мог подтвердить, что они знали об этом? Делились ли они с кем-либо? Указание такое было или они сами решили?)
«9.III.1943
Ш. принес радостную весть. Все улажено. О. и М. сам передам…»
«10.III.1943
Третью ночь не смыкаю глаз. Засыпаю только на рассвете. Все мне кажется, будто за мной следят. Буду описывать все свои сомнения… (неразборчиво)… Только К. знает, где я прячу свои записки…»
«11.III.1943
Провал. Из округа приехал один негодяй. Без разрешения нельзя покидать город».
«12.III.1943
Нужно бежать, но куда? Придет Ш. Я нужен здесь…»
«13.III.1943
Вчера меня арестовали. В управе было еще несколько парней из окрестных сел. Били их смертным
боем. Допытывались, с кем поддерживаю связь. Временно меня выпустили. Завтра встречусь с О. и М. Место оговорено. Как-нибудь проберусь днем, когда за мной меньше следят. Нужно им сказать, чтобы готовились. Уйду с ними… Может статься, что больше никогда не вернусь…»Вот оно что… У Коева на душе стало легче. Все-таки дознался. Он стал уже спокойнее перелистывать страницу за страницей, вчитываясь в каждую строчку. В самом конце дневника шли отрывочные записи, без даты, сделанные словно наспех.
«…Город потрясен. Трупы их бросили перед управой с дощечкой на груди — «Враг Болгарии»… (неразборчиво)… Участились аресты. Раскрыта подпольная организация в гарнизоне. Шесть человек будет судить трибунал. Двоим удалось бежать. Их окружили в мельнице… Они покончили с собой… На следующее утро и их тела лежали перед зданием управы…»
Коев все листал и листал.
«Тщетно пытаюсь понять, кто же предатель… Не успокоюсь, пока не раскрою… (неразборчиво). Напал на след, а вдруг ложный? Что если очерню невинного человека? Совесть не позволяет…»
Дальше были вычерчены какие-то абсолютно непонятные знаки. В знаках — буквы. От напряжения у Коева даже в глазах зарябило. Еще говорилось о снимке.
«Исчез Человек в черной шляпе… Сохранить снимок. Любой ценой!»
В конце шла запись, сделанная уже после войны.
«Человек в черной шляпе. Шоп, и есть…»
Коев почувствовал, как под ногами разверзается земля. Неужто… Кошмар какой-то! Нет… это ведь… Нет!..
Первое, что механически проделал Коев, — набрал номер Пантеры. На другом конце провода он услышал голос Эли, сообщивший, что Пантеры нет. Коев назвался. Секретарша пояснила, что товарищ подполковник ушел вместе с майором Аврамовым и капитаном Митевым. Кажется, они уехали куда-то за город. Коев поблагодарил и сказал, что позвонит попозже…
Непослушными пальцами он достал сигарету, закурил, жадно затянувшись. Быть того не может! Как он жаждал найти развязку, а она оказалась столь простой. В памяти всплыл тот мартовский день, когда к ним впервые пришел Человек в черной шляпе. В то время один его дружок, проказник и мастер на все руки, купил у немецкого солдата какой-то ящичек, аппаратик для снимков, который к удивлению окружающих даже щелкал. Марин тогда снял отца и Человека в черной шляпе. Долгие годы карточка хранилась у них дома. Интересно, где она теперь? Коев торопливо обулся, натянул плащ и почти бегом отправился в отцовский дом…
— Марин! Марин! — закричал кто-то ему вдогонку.
Коев только рукой махнул, пересек старый мост над рекой, обогнул школу и церковь…
Вот он, их двор. На двери висел уже выцветший некролог. Лицо Старого показалось ему неестественным. Не таким он запомнил отца. Он всегда куда-то торопился, секунды не мог усидеть на месте. Живые глаза с веселыми искорками играли задорным блеском. Даже избитый до полусмерти, с окровавленным лицом он выглядел победителем. В класс входил уверенно и энергично. Только в больнице, при последнем свидании… «Все вынес, — думал Коев, — арест, преследования, угрозы, то, что его перед товарищами опозорили. Сдался лишь тогда, когда физически не смог выдержать, когда мозг вышел из повиновения, когда губы еле слышно произносили клички боевых коней: Сивка, Белый, Вороной… Сюда! Сюда! — лепетал Старый, протягивая руки…» Слезы наворачивались на глаза при виде отца в таком состоянии. «Не слишком ли жестоко? Нет ли в том и моей вины?» Теперь эта мысль с новой силой пробудилась в его сознании, причиняя боль, заставляя испытывать к себе презрение за собственную безучастность, равнодушие к судьбе родного человека. Коев попытался себе представить, как он может выглядеть в старости. Нелюдимый, даже корня не пустил, не создал потомства, слава богу, хоть жену, которая… А что, если ее у него отнимут? Нет, нет, только не это, тогда полный крах. Одиночество, всепоглощающее одиночество, отрешенность от всего сущего, без которых якобы немыслимо творчество, казались теперь ему невыносимыми…