Мне приснилось детство
Шрифт:
– Ну и ехали бы! – пожимаю недоуменно плечами.
– Дядя Толя сказал, что без тебя не поедет, – плаксиво протянул Сергей.
Не сразу и сообразил, что под дядей Толей понимается мой отец, который действительно Серёге приходится родным дядей.
– Ну, появился, наконец! – выходя на крыльцо, весело констатирует батя. – В Константиново едем?
– Можно съездить, только зачем?
– Как зачем?! На родину Есенина посмотрим, на Оку заедем, искупаемся. А то, говорят, в Шишкино ни одного приличного пруда не осталось.
– Не осталось, – радостно сообщает Серёжа, – все сейчас в Зубово купаться бегают.
– В Зубово мы, естественно, не побежим, а вот на Оку сгоняем! – весело заявил батяня.
От Шишкино
Село Константиново растянулось вдоль высокого берега Оки. С двух сторон от асфальтированной дороги с высаженными вдоль обочин деревцами, палисадники, за которыми выстроились в ряд добротные фасады домов. По газонам гуляют куры, пасутся привязанные к колышкам козочки, сидят на лавочках бабули и дедули. Перед ними в ведёрках, поставленных на табуретки, красуется отборная вишня. Торгуют, не отходя от дома. Сам Бог велел – ведь мимо целыми днями едут и едут почитатели творчества великого русского поэта, стремясь прикоснуться к истокам мироздания Сергея Есенина.
Останавливаемся на специализированной площадке рядом с красным туристическим «Икарусом». Перед ним толпа оживленных интуристов, уже посетивших музей-заповедник и готовящихся к отбытию в Москву. Что-то громко обсуждают по-английски, смеются, а я пялюсь на них с неподкупным любопытством. Пожилые люди, в шортиках и ярких цветастых рубахах, с огромными фотокамерами, висящими на животах, совершенно не похожи на советских сверстников, как будто с другой планеты прилетели. Седовласые бабушки-одуванчики, в солнцезащитных очках в пол-лица, радостно щебечут, делясь впечатлениями. Представить свою бабушку, которую видел только трудящейся и молящейся, всегда в темных тонов одежде, на их месте, не получилось по причине полнейшей фантастичности даже малейшего сопоставления.
Идем к дому матери Сергея Есенина. С правой стороны длинный забор, за которым располагается усадьба помещицы Кашиной. Сегодня здесь локализуются композиции музея-заповедника. Слева – жилые дома константиновцев. На лавочках бабушки, перед ними в ведрах почти черная, аппетитная вишня. Батя, разорившись на целый рубль, покупает каждому по пакетику, и мы движемся дальше, наслаждаясь неповторимым вкусом «владимирки». Люблю вишню! Мог целый день сидеть в бабушкином огороде на вишневом дереве и клевать безостановочно сладко-кислые ягоды, сплевывая косточки так, чтобы попасть в какого-нибудь оборзевшего воробья. Один раз со Славиком так увлеклись, что не заметили, как подошла бабуля. Сверху, из-за обильной листвы, её совсем не было видно. А я, не стесняясь в выражениях, напеваю какую-то песенку, смакуя выученные посредством Тольки Кабанова матершинные слова.
– Это кто ж тебя так материться научил? – слышу осуждающий бабушкин голос. – И не стыдно?
– Стыдно, бабуль! – за меня отвечает Славка, потому что я дар речи потерял. Совестился потом домой идти, так и сидел на вишне до темноты. Четыре года пронеслось, а как будто вчера всё было.
Есенинский дом смотрит из-за плетня тремя окнами в наличниках. Крыльцо сбоку, дворовые постройки сконструированы так, что из сеней можно сразу, не выходя на улицу, попасть в овин. Впрочем, он мало чем отличается от соседских, с той разницей, что здесь квартирует музей, а рядом, в таких же постройках, живут люди, которых, скорее всего, бесконечные толпы
почитателей творчества поэта уже изрядно достали. Как выясняется, в доме этом Есенин не жил, да и мать тоже, по той простой причине, что это точная копия того, в котором проживала Татьяна Фёдоровна. Деревянные избы, к сожалению, не долговечны и сколько не пытайся их сохранять, особенно в средней полосе России с её погодными условиями, надолго не получится. Единственно, что могло помнить поэта – это старый амбар, стоящий в глубине двора. Как отметила экскурсовод – это одно-единственное деревянное строение, которое сохранилось с есенинской поры.Напротив дома матери поэта стоит церковь. На колокольне, возвышающейся над всем этим великолепием, удивительной формы купола. Вытянутые вверх, будто пламя свечи с крестом на самой маковке. Никогда ничего подобного не видел и это действительно поразило. Обычно купола или в форме луковицы с заостренным наконечником, увенчанным крестом, или шлемообразные, наподобие головных уборов древнерусских витязей, но чтобы в виде пламени свечи, такое не встречалось. Хотя, надеюсь, всё ещё впереди и много что доведётся посмотреть, и много где побывать.
По тропе обходим закрытую церковь и направляемся к одинокой часовенке, стоящей на краю высоченного обрыва. От открывшегося вида дух захватило. Там, внизу, за перекатами холмов, петляет Ока. Делая крутые повороты, она уходит в синюю даль, скрываясь за взъерошенностями лесных массивов. Река кажется с нашего места довольно узкой, но впечатление обманчивое, потому что от берега до берега добрых сто метров, не меньше. Она медленно катит свои свинцовые воды, и так же медленно идёт вдоль берегов белоснежный теплоход «Сергей Есенин», кажущийся с высоты холма детской игрушкой. Противолежащий берег пологий, уходящий вдаль заливными лугами.
С другой стороны реки, как раз напротив причала, к которому медленно приближается теплоход, коровник с кучей толпящихся у воды малюсеньких черно-белых бурёнок. Ферма здорово портит первозданность пейзажа и выглядит подобно грязному пятну на праздничном платье. Это, конечно, только моя точка зрения. Возможно, кому-то подобное сочетание видится вполне нормальным и не портит его эстетическое восприятие. Главное, мои родители со мной согласились.
Серёге было глубоко всё равно, есть там коровник или нет. Ему хотелось купаться, и мальчишка всё ждал, когда мы, наконец, поедем к реке. Батя долго искал, как спуститься из села к берегу на машине, но так и не нашел. Нормального спуска нигде не оказалось, поэтому остановились довольно далеко и высоко. Серёга тоскливо смотрел с кручи на речку, и мне младшего брата стало несколько жаль.
– Может, мы спустимся, искупаемся? – обращаюсь я к отцу.
– Так! И ты туда же? Смотри, крутизна какая! Оступишься, будешь лететь, пердеть и радоваться!
Данный афоризм я знал, но из уст родителя, он меня дико рассмешил. Всю обратную дорогу, при малейшем воспоминании, начинал трястись от смеха, развлекая тем самым родителей. Даже Серёга выходил из мрачной задумчивости. У бати великолепно получалось брякнуть что-нибудь этакое, от чего потом, вспомнив, снова закатываешься от хохота и долго не можешь остановиться. Так было и в этот раз. А тут еще добила всегда серьёзная мама. Повернулась со своего штурманского места и, без тени улыбки на лице, выдала сногсшибательную информацию:
– Да-а-а, батя твой, иногда что-либо такое скажет, как в лужу пёр…, ой!
Хохотали до слез. Серёга перестал дуться и, похоже, забыл про облом с купанием. Но нет, не забыл. Это я забыл, как Серёжа в пятилетнем возрасте вечно нас со Славкой закладывал старшим. Не успели приехать, как он побежал докладывать бабушке о ходе нашей поездки. Вроде ничего такого, если бы мальчишка просто рассказал, но он умудрился что-то там приврать, после чего бабуля о чем-то беседовала с отцом. Батя, махнув рукой, отшутился, но потом тихонечко поинтересовался: