Мир юных
Шрифт:
Приятным нежным голосом Тейлор запевает. Она пробирается между словами осторожно, будто реку по камешкам переходит.
Я порой вспоминаю нас с тобой. Ты от счастья возносилась на небеса, А я твердил себе: вот оно, настоящее. Но почему-то мне было так одиноко… И все же мы любили друг друга, и мне до сих пор больно.
Ну и песня, фу. Ее так часто крутили, что меня стало от нее тошнить. Будто пятьдесят кексов за раз съела. Задолбали эти ничтожества со своими высокими отношениями. Живи дальше точка орг.
Но
Я начинаю плакать. Слезы текут из глаз, бегут вниз по лицу, застревают в ледяной корке из копоти и грязи. Слава богу, слава богу, я могу, я чувствую! Внутри сдвинулся какой-то рычаг, заработала скрытая программа, и мое тело принялось сбрасывать токсины.
Украдкой кошусь на Питера с Пифией – заметили или нет? Но они внимательно слушают, им не до моих слез. И он, и она как будто плывут каждый в своем воздушном шаре, в умственном приложении для операционной системы под названием «Мозг». А может, все мы рядом, просто здесь темно, и нам друг друга не видно.
Тейлор замолкает. Вовремя, не то я бы совсем расклеилась. Она стоит жива и невредима, ее не тронула та буря эмоций, которую пробудила песня. Буря затихает, успокаивается. Тейлор смотрит на меня – лицо открытое, доверчивое. Я широко улыбаюсь и аплодирую. Она смеется, кланяется.
Встает другая девочка, начинает петь «Может, позвонишь?» – тоже не самая любимая моя песня. Однако под нее я вспоминаю дурацкие бесценные мелочи, которых мы лишились: флирт, переживания «нравлюсь не нравлюсь», дежурства у телефона; наряды, эсэмэски, украшения, игривые взгляды и смех; дурацкий телик, дурацкая музыка, дурацкая пицца, дурацкие игры, дурацкие журналы, дурацкая косметика, дурацкие книжки и дурацкое все.
Дальше девчонки поют Джастина Бибера, а мы с Питером – «Блэк айд пис». Происходит чудо. Музыка пробила дыру во времени, перенесла нас в прошлое, и нам весело, здорово, классно. Все почти идеально, если б еще Джефферсон был здесь. Улыбнулся бы мне. И тут вдруг – бах! – внутри прорывает плотину, и меня затапливают чувства к нему. Я что, чокнутая? Ни разу его не поцеловала, не обняла. Может, дело в музыке, в песнях про любовь? Может, я сама себя загипнотизировала? Да нет, все по-настоящему, сердце рвется к Джеффу. Пойду. Надо найти его, рассказать о моем открытии: если ты вместе с кем-нибудь можешь путешествовать во времени и пространстве, тогда тебе все по плечу.
Я, короче говоря, извиняюсь, обнимаю Тейлор, говорю ей «спасибо» и двигаю к нашим «комнатам». За спиной звучит очередная глупая мелодия, и юный девчоночий голосок поет песню Джея-Зи; поет, как положено – с кривляньями и рисовкой. Но мое сердце уже не здесь, его нет в груди, оно у Джефферсона, и я хочу его вернуть.
Дергаю целлофан. Кровать…
На ней – Джефф. Ноги на полу, грудь равномерно поднимается и опадает. Во сне он похож на маленького мальчика, волосы спутались, рот приоткрыт.
Я будто на краю высокой скалы.
Джефф сейчас далеко, в тихом, спокойном месте – не таком, как наш мир. Его душа где-то путешествует, тело набирается сил. Жалко будить.
Ладно, подожду до завтра. Чувства никуда не
денутся.Но сначала… Наклоняю голову и нежно прикасаюсь губами к его лицу.
Я никогда так не делала. Не трогала Джеффа. То есть трогала, конечно, – но не так, без всяких телячьих нежностей. Ближе всего мы были, когда я подначивала его в первом классе. А он даже не повелся. Вот.
Мое дыхание на его бедной раненой щеке. Поцелуй в глаза. Поцелуй в озабоченный лоб.
И в губы.
Мятные, надо же.
Музыка еще играет, но возвращаться туда я не хочу.
Укладываюсь в свою кровать и включаю «айфон». Нахожу любимое видео с Чарли.
Братик становится на ковер перед камином, мы с мамой хлопаем. Он сцепляет руки на животике и шепеляво, фальшиво затягивает:
Мы поем… с гордостью… Мы поем с гордостью, сердца наши открыты… Мы поем… мы поем… с гордостью Мы поем с гордостью… мы поем с гордостью…
Личико серьезное, глаза смотрят в потолок, сам раскачивается туда-сюда. Чарли забывает слова, комкает песню и кланяется. Потом, застеснявшись, убегает к телефону. Берет трубку – и все, конец фильма.
Включаю сначала. Я видела этот клип сто тысяч раз. Иногда я прокручиваю ролики с Чарли снова и снова, пока батарея не разрядится. Тогда ползу к Умнику и прошу зарядить.
Пока братик мне поет, я хоть капельку жива.
Выключаю телефон и долго глажу экран большим пальцем. Наконец засыпаю.
Джефферсон
Донна, Питер и Пифия уходят с Тейлор и ее одичалыми подружками-нимфетками, а я отправляюсь к Умнику. Он рассматривает пластмассовую детальку.
– Что, «Лего» сломался? – спрашиваю.
– А… нет. – Он растерянно моргает. – Я хотел поговорить про свинью.
– Про какую свинью?
– Ту самую свинью. Которую Скуластый с приятелями собирался нам продать.
– Интересное ты слово выбрал, «продать».
– Хорошо, обменять на наших девушек. Ничего не напоминает?
Я в недоумении.
– А я вот вспомнил, чему нас учили в школе, – говорит Умник. – Трехсторонняя сделка и все такое. Помнишь? Патока – за рабов, рабы – за одежду.
– И какая же третья составляющая в нашем случае? Свиньи – за девушек, девушки – за что?
– Не важно, – отмахивается он. – Важно другое: зачем им вообще понадобился обмен? И откуда взялась свинья?
– Они хотели выменять девушек для… ну, ты понял.
– Не въезжаю. – Умник хмурит брови. – То есть да, девушки для них как товар, я понял. Но мне кажется, не это было истинной причиной. В смысле – почему они пришли именно к нам?
– За первоклассными женщинами?
– Нет. Ну да, они первоклассные, но не для такого. Не легче ли было взять пленников? Конфедераты же не представляли, что у нас за… общество.
– А им без разницы. Когда мы не захотели меняться, они решили нас заставить.
– Верно. С равноправным торговым партнером так не поступают.
– Да. Тогда почему они просто не отобрали у нас, что хотели? – Я все еще не понимаю.
– Опасно. Зачем, если можно получить желаемое другим способом? Неравный обмен. С… колонией. Когда кого-нибудь колонизируешь, необязательно его убивать. Навязываешь покоренным свою систему – и они сами отдают тебе все, причем в обмен на то, что им не нужно.