Чтение онлайн

Она как бы намекала, что если вы прочитаете книгу, то узнаете, что это был за несчастный случай. «Мир глазами Бензенхавера» ничего не мог рассказать о том несчастном случае, хотя несчастные случаи действительно играли в этом романе прямо-таки огромную роль. Кое-что о случившемся можно было узнать только из кучи словесного мусора, которую Джон Вулф вынес на клапаны суперобложки. Однако фотография отца с его уже обреченными детьми так или иначе зацепляла покупателей.

За книгой, написанной печальным сыном знаменитой Дженни Филдз, выстраивались длинные очереди.

В самолете, на пути в Европу, Гарп мог стимулировать свое воображение только фотографией «скорой помощи» и все равно понимал, что от покупателей не будет отбоя. И испытывал глубочайшее отвращение к

людям, которые купят книгу, и к себе, написавшему книгу, которую люди стадами попрутся покупать.

«Стадо» — кого бы то ни было, а особенно людей — всегда вызывало у Гарпа тревогу. И, сидя в самолете, он мечтал поскорее очутиться в уединенном месте, где будут только он и его семья.

— А что мы сделаем со всеми этими деньгами? — вдруг спросил его Дункан.

— Со всеми этими деньгами? — непонимающе переспросил Гарп.

— Ну, когда ты будешь богат и знаменит, — пояснил Дункан. — Что мы тогда сделаем?

— О, повеселимся всласть! — пообещал Гарп, однако красивый здоровый глаз сына смотрел на него очень внимательно и с большим сомнением.

— Наш полет будет проходить на высоте тридцать пять тысяч футов, — сообщил пилот.

— Вот это да! — восхитился Дункан, а Гарп потянулся через проход и взял руку жены в свою. Но тут какой-то толстяк стал, пошатываясь, пробираться к туалету, и Гарп с Хелен смогли только смотреть друг на друга, поддерживая глазами необходимый контакт.

А перед мысленным взором Гарпа была Дженни Филдз, вся в белом, вознесенная к небу могучей, как башня, Робертой Малдун. И это видение отчего-то вызвало у него такой же озноб, как и фотография «скорой помощи» на обложке его романа. И тогда Гарп принялся болтать с Дунканом о всякой ерунде.

Но Дункан вдруг вспомнил знаменитую семейную историю и заговорил об Уолте и об отливах. Сколько Дункан себя помнил, Гарпы каждое лето ездили в Догз-Хэд-Харбор, в Нью-Гэмпшир, где сильнейшие отливы постоянно опустошали многие мили пляжей, в том числе и перед домом Дженни Филдз. Когда Уолт достаточно подрос и уже осмеливался подходить к воде, Дункан сказал ему то же самое, что тысячу раз твердили Хелен и Гарп: «Осторожней! Отлив!» И Уолт отступил; на лице его был написан страх и глубокое уважение к этому неизвестному «отливу». Целых три лета Уолта постоянно предупреждали о том, как опасны отливы. Дункан отлично помнил многие из этих предупреждений:

«Сегодня опасный отлив!»

«Сегодня подводное течение особенно сильное, осторожней в отлив!»

«Отлив сегодня особенно коварный!» Коварный — этим словом в Нью-Гэмпшире обозначали многое, не только отлив.

А Уолта прямо-таки тянуло к волне отлива. С самого первого раза, когда он спросил, что она может сделать, и ему сказали, что отливная волна может утянуть тебя в море и утопить, а потом утащить глубоко на дно морское.

Это было четвертое лето Уолта в Догз-Хэд-Харбор, вспоминал Дункан, когда Гарп, Хелен и он сам наблюдали за Уолтом, а Уолт, не замечая их, следил за морем. Он долго-долго стоял по колено в пене прибоя и вглядывался в волны, но не сделал ни шага. И тогда они все подошли к нему, чтобы выяснить, за кем он следит.

— Что это ты делаешь, Уолт? — спросила Хелен.

— Кого высматриваешь, малявка? — спросил Дункан.

— Я пытаюсь увидеть Подводную Жабу [14] , — совершенно серьезно ответил Уолт.

— Кого-кого? — удивился Гарп.

— Подводную Жабу, — повторил Уолт. — Я хочу ее увидеть. Она большая?

Хелен, Гарп и Дункан затаили дыхание; они поняли, что все эти годы Уолт до смерти боялся какой-то гигантской подводной жабы, которая караулит в воде у берега, выжидая, когда можно будет засосать человека и утащить в море. Ужасная Подводная Жаба!

Гарп попытался вместе с Уолтом представить ее себе. Поднимается ли она когда-нибудь на поверхность? Плавает ли? Или же всегда только сидит на дне, покрытая слизью, раздувшаяся, и внимательно следит за маленькими детскими лодыжками, которые может легко обвить своим липким языком? А потом она утаскивает ребенка на дно и убивает его. Злобная Подводная Жаба!

Для

Хелен и Гарпа Подводная Жаба стала символом тревоги. И долгое время после того, как для Уолта «чудовище» окончательно «вывели на чистую воду» («Подводное течение, сосунок, а не Подводная Жаба!» — кричал ему Дункан), Гарп и Хелен поминали эту тварь в качестве эвфемизма для различных собственных опасений. Когда, например, на улицах было особенно много машин, когда шоссе покрывалось льдом и становилось опасно скользким, когда несколько дней бушевала непогода, они говорили друг другу: «Что-то сегодня Подводная Жаба разбушевалась!»

— А помнишь, — говорил Дункан отцу в самолете, — как Уолт спрашивал: она зеленая или коричневая?

Оба рассмеялись. Но Гарп с горечью подумал: не была она ни зеленой, ни коричневой; она была цвета плохой погоды, дождя со снегом, и размером с большой автомобиль… она — это я, это Хелен.

В Вене Гарпу все время чудилось, что Подводная Жаба совсем близко и очень сильна. А вот Хелен, похоже, совсем не ощущала ее присутствия. И Дункан тоже. Как у всякого одиннадцатилетнего мальчишки, чувства у него легко сменяли друг друга. Возвращение в этот старинный город было для Гарпа точно возвращение в Стиринг-скул. Улицы, дома, даже картины в музеях казались ему старыми учителями, которые еще больше постарели. Он едва узнавал их, а уж они и вовсе его не помнили. Хелен и Дункан ходили повсюду, а Гарп вполне довольствовался прогулками с маленькой Дженни: теплыми осенними днями катал ее в колясочке, напоминавшей карету в стиле барокко — собственно, в таком стиле выстроен и весь город. Гарп улыбался и кланялся всем пожилым людям, которые заглядывали в коляску и восхищенно щелкали языком, выражая свой восторг при виде такой хорошенькой малышки. Теперешние венцы выглядели благополучными, любили хорошо поесть и вполне освоились с самыми разными предметами роскоши, что было для Гарпа несколько непривычно; этот город давно позабыл о временах оккупации, о военных руинах и военных горестях. Когда он жил здесь с матерью, ему казалось, что Вена умирает или уже мертва, теперь же она предстала как совершенно иной город (хотя и немного еще знакомый), выросший на прежнем месте.

С другой стороны, Гарпу нравилось показывать Дункану и Хелен тот город, какой он знал когда-то; он с удовольствием бродил по тем местам, которые были связаны с его личной жизненной историей, и странным образом события его жизни переплетались с событиями историческими, описанными в венском путеводителе. «А вот здесь стоял Гитлер, когда впервые обращался к жителям этого города. А вот здесь я обычно делал покупки утром в субботу…»

«Это четвертый район, русская зона; знаменитая Карлскирхе, а также — Верхний и Нижний Бельведер. А между Принц-Ойгенштрассе слева и Аргентиниерштрассе есть маленькая улочка, где мы с бабушкой…»

Они сняли несколько комнаток в очень милом пансионе четвертого района и даже обсудили вопрос, не отдать ли Дункана в английскую школу, но тогда каждое утро пришлось бы ездить на машине или на трамвае на другой конец города, а они не планировали задерживаться в Вене дольше чем на полгода. Во всяком случае, они уже прикидывали, как будут праздновать Рождество в Догз-Хэд-Харбор вместе с Дженни, Робертой и Эрни Холмом.

Джон Вулф в конце концов прислал Гарпу его книгу — с суперобложкой и всем прочим, и в течение нескольких дней Гарп просто не знал, куда ему деться от проклятой Подводной Жабы; потом она нырнула поглубже, сделав вид, что исчезла совсем, и Гарп умудрился написать Джону довольно сдержанное письмо. Он не скрывал, что ему все это крайне неприятно, но, с другой стороны, сказал, что понимает, что бизнес есть бизнес… Ну и так далее. В самом деле, разве может он сердиться на Вулфа? Он, Гарп, обеспечил упаковку содержимым, а Вулф выпустил все это на рынок.

Из писем матери Гарп знал, что первые рецензии были «не очень», но — по совету того же Вулфа — Дженни не стала вкладывать вырезки в конверт. Зато сам Джон приложил к своему посланию первый восторженный отклик одного из весьма приличных нью-йоркских периодических изданий. «Женское движение наконец-то оказало существенное влияние на известного писателя-мужчину!» — писала рецензентка, адъюнкт-профессор каких-то высших женских курсов. Далее в рецензии говорилось, что «Мир глазами Бензенхавера» — «первое проведенное автором-мужчиной углубленное исследование чисто мужского невротического прессинга, от которого страдают столь многие женщины». И далее в том же духе.