Мир, где тебя нет
Шрифт:
И вот — Эстель, какой они не знали, новая грань, которой она повернулась к миру. Что сталось с ней за годы забвения, что расплавило её как воск и изваяло заново, совсем инако?
(Телларион. Осень 963-го)
...Тяжёлая, пропитавшая, казалось, сами стены вонь прелой соломы и помоев. Запах страха. Смрад обречённости. Холодно, темно и сыро. И повсюду — грязь, грязь...
Факел чадит и искажает линии, отбрасывая гротескные тени. Отражается в мутных озёрах зрачков. Исхудавшие пальцы — и прежде тонкие, а теперь тронь —
Коган надеялся, что его лицо не выдаёт тех чувств, что охватили его, когда он увидел Эстель — лишённую воли, чести, свободы.
На закате следующего дня её лишат и жизни.
— Эста, что я могу сделать для тебя? — спросил он, мучимый состраданием и виной.
Их горе — одно на двоих. Они оба оплакивают общую потерю.
Поначалу она его будто не слышала, замкнувшись в своём страдании. Но он повторил вопрос, и Эстель встрепенулась, прижала истомлённое лицо к зазору между прутьев.
Её глаза сверкали во мраке — два осколка безумия.
— Позаботься о нём!
Коган растерялся и, наконец, решил, что ослышался.
— Позаботиться о ком, Эста?
— О нём... Позаботься о нём... позаботься... — исступлённо шептала эльфийка. — Поклянись, что не оставишь его!
Полно, да узнала ли его Эстель? Или только услышала доверительную интонацию, ласковые слова? Горе свело её с ума...
— Обещаю, — шепнули предавшие его губы.
Что ему оставалось?..
Лицо Эстель, бескровное, с заострившимися, как у покойницы, чертами, оживила слабая улыбка. Ненадолго, в следующий миг оно вновь сделалось безучастным. Эстель окончательно отгородилась от мира, призывы Когана были для неё неслышны...
(Синар, Добрая Весь. Конец весны 992-го, настоящее)
— Ты исполнил обещание, данное при последней нашей встрече. Теперь позволь мне исполнить хоть сотую часть долга каждой матери — позаботиться о своём чаде.
Когану казалось, будто по нему ударил таран.
— Демиан... Он... Грань и Бездна, кто же мне песка в глаза нас`ыпал?.. Криста!
— Я могла лишь подозревать, — прошептала авалларка. — Но это было слишком похоже на... как это говорится?.. "Выдавать желаемое за действительное"? Я любила Эда как родного брата, если бы он родился у отца и матери... мы все его любили... и потому, как могла, противилась соблазну поверить. Хоть меня и влекло необъяснимо — к нему, незнакомцу... родной крови.
— К счастью, так сочли и иные. Те, кто ненавидел Эджая с той же силой, что мы любили.
— Не время предаваться воспоминаниям. Вот я вся перед вами и готова ответить — на всё... за всё... позже. А теперь к делу. — Ни кажущаяся юность, ни более чем скромный наряд не убавили Эстель Д`элавар властности. Прежние её
речи — мягкие, словно бы в приглушённых тонах, обрели уверенность, напор. — Я стала знахаркой, Коган, и недурной. Много лучшей, чем была когда-то хранительницей. Уверена, мэтры употребили все средства. Но те, кто наставлял меня в науке, не обучались в Телларионе и не следуют их догмам и запретам.Эстель поднесла к лицу ладони, словно пропуская меж пальцев невидимые нити, и сжала их.
— Эти годы не были растрачены впустую. Я спасла многие жизни... Так неужели же мне будет отказано удержать жизнь того единственного, кого я сама привела в этот мир?
Есть лишь сейчас, Коган. Завтра — будет поздно. Отведи меня к... Демиану. — Имя ведьмака она произнесла так, будто слову неловко было на месте иного, непрозвучавшего.
— Я не могу запретить тебе видеть сына. Но знай, что с ним сейчас его наречённая.
— Вот как... Женщина, даже имени которой я не слышала, обладает неоспоримым правом быть сейчас рядом с моим сыном. А я могу лишь просить о милости, — прошептала Эстель безмолвной и словно бы не существовавшей среди них Ясне, на мгновение удержав ту за руку. — Нестерпимо...
— Впрочем, ей ничего не известно о тебе, — тихо произнёс Коган, отворяя дверь. — Сюда.
Но когда Согрейн встал вполоборота, уступая Эстель войти первой, облик её вновь принадлежал бесстрастной лекарке, пришедшей к тому, с кем не связывали ни узы кровные, ни память сердечная, ничего, свыше долга, безликого, безымянного.
И прежде сына она увидела фигуру женщины. Лицо было скрыто переплетёнными ладонями. Незнакомка плакала или просто склонилась от усталости.
Уже в следующий миг молодая женщина подняла голову, что-то почувствовав, и Эстель встретилась взглядом — с ведьмой, наделённой зрением.
***
(Синар, Добрая Весь. Часом позже)
Ночным отдыхом воспользовалась одна лишь Ясна.
Для множества обязанностей, что перешли к Иленгару от Трея, что ещё не возвратился из Хетани, не существовало дня и ночи. А Эстель, Кристалина и Коган словно вернулись на без малого тридцать лет назад, но не было той дружеской лёгкости в беседах, непринуждённости взглядов и жестов.
Никто не остался прежним; всё, что было между ними, усложнилось: на нитях, соединяющих их, завязались новые узлы, иные же запутались или истончились.
Стол был накрыт подобающе статусу собравшихся за ним женщин: нынешнему — авалларской княжны, забытому — эльфийской леди. Вот только первая всегда считала себя скорее воином и ведьмой, для второй жизнь в предместьях Армалины настолько отдалилась, будто и принадлежала не ей, но кому-то другой, давно умершей. И для всех троих обстоятельства не располагали по достоинству оценить яства и в`ина, присланные от щедрот герцога Фэлана за здоровье Демиана.
Эстель приняла из рук Когана тонкостенный бокал и кивнула, благодаря. Погрела в ладонях и коснулась губами посеребрённого ободка. Виртуозно подобранный букет и чуть терпкий, дымно-карамельный вкус — ман`ок для воспоминаний, стёртых и стёршихся.
Кристалина, по-прежнему разутая, с полурасплетённой косой, нахохлившись в кресле, глядела на остывшие угли, и её авалларские черты сейчас смотрелись особенно траурно. Коган, некрасивый, но удивительно притягательный, вызывал у Эстель почти родственные чувства — да, ведь так оно и есть, ведь это он вырастил её сына.