Чтение онлайн

Кощунственно коротать время в четырёх стенах, когда за окнами полыхает такой июнь. Белоросник, как называют его люди Предела. Даже если сил едва хватает дойти до калитки.

Первые дни она едва вставала с постели — и то диво. По лицу молчаливой Эсты Диана скоро догадалась: та едва ли верила, будто с постели той она поднимется вовсе... Услужливая, но холодно-остранённая Эста. Ясна, сыпавшая слова будто бы и охотно, да на деле — впусте. Две лекарки — вот и вся её компания. Сиделки, дуэньи, даже служанки — всё они.

По паре раз, спешно, скомканно — навестили Коган и Кристалина. Нагрянул Фэлан, шумно, по-герцогски, всполошив всю Добрую Весь, пуще всех — городского голову. Визит вышел ещё более сумбурным, преждевременно

свёрнутым: принимающая сторона едва ли склонна была тогда к долгим беседам. Так посещение близкого друга оставило по себе смутное ощущение неловкости, недосказанности будто бы, в промен ожидаемой радости... Да когда и приходит она ожидаемая, когда приходит вовсе?

Даже встреча с Треем подарила смятением, не успокоением, как бывало прежде. Семижильный, как все маги, Трей прятал усталость, но бремя забот тенью лежало на нём. От него и проведала...

Демиан. Наезжал и он. Вомчал в Добрую Весь, на час, не более, походя вернул её к жизни, вскочил на нерассёдланного коня и улетел на запад.

Позволено ли ждать большего от Магистра, взявшего власть в столь неспокойное время.

Впрочем, он сделал больше. Не вправе задержаться сам, оставил в Доброй Веси... телохранителя? проводника? Иленгар едва появлялся на глаза медленно оправлявшейся от слабости герцогине, но неотлучно пребывал поблизости.

Нельзя было с уверенностью сказать, какие чувства вызывало в нём поручение Магистра, но оно исполнялось им неукоснительно. Диана смущалась досаждать Ясне (а паче того — утомлялась её велеречивостью, когда разум и сердце просили тишины). Эста же держала на расстоянии поведением, свойственным, скажем, прекрасно вышколенной экономке, — всегда соблюдать дистанцию.

Тогда Диана поневоле и понемногу научалась использовать своё право на данного ей в откуп молодого мужчину. Он появлялся по первому зову, точно всё время ждал за дверью (или и впрямь ждал?), и, держась за учтиво предложенную руку (поперву — просто повиснув на локте), Диана выбиралась в сад, цветущий хмельно и раздольно, где часами просиживала на скамье, без мыслей, без слов. Просто позволяла себе растворяться в этом медленном, медовом лете, какого не помнили старожилы. Просто позволяла себе быть благодарной за то, что ещё может ощущать это тепло и свет. Так она сама излечивала себя, позволяя свету и теплу вытапливать след того потустороннего холода, что ещё сковывал её суть.

С каждым днём прогулки удлинялись, становясь всё более похожи на церемонные променады, пока она, наконец, не смогла с уверенностью бродить без поддержки по лабиринту садовых тропинок, а Иленгар ревниво прослеживал каждое её самостоятельное движение, замерев в тени какой-нибудь ивы.

Порой, когда мысли всё же являлись (медленные, разморённые солнцем), Диана спрашивала себя: счастлив ли он этим нечаянно выдавшимся дням мира и отдохновения, наполненным лишь необременительной вахтой, а пуще того: духмяным липовым цветом, стрёкотом трав и гудением пчёл? И отвечала себе: едва ли.

Однажды она задремала в кресле, в обвеваемой ароматным дуновением узорчатой, листвяной полутени. Дрожащий луч едва касался её смеженных век, и сон был так же зыбок... Она села, облокотясь, уронив с плеча пёстрый плед.

Мерцающие сумерки были подобны электруму* — и золота вровень с серебром.

(*электрум — сплав золота и серебра.)

Оставив у кресла домашние туфли, Диана пошла по траве. Плед шелестел, цепляя метёлочки мятлика.

Она решила б, что он молится, если бы не знала твёрдо, что он прежде всего ведьмак.

— За что вы так любите его? Ведь он такой же, как вы. Один из вас.

— К чему вам мой ответ? — усмехнулся Иленгар. — Вот вы сами и ответили.

Прежнему Магистру не было дела до тех, кто кладёт головы... где-то, далеко от него. А Демиан... Демиан принимает те же раны.

— Разве

не безрассудство так рисковать собой? — И досадуя на горечь в голосе, она не умела спросить бесстрастно. — Того более — зная, как ценна его жизнь?

— Безрассудство? — Иленгар с улыбкой пожал плечами. — Может, и безрассудство, не мастак я в этих учёных диспутах*, госпожа. Ведь нынче так будто бы не принято, и война для тех, кто развязывает её, — навроде азартной игры: сиди себе на своём высоком стуле да подвигай пешки. Вот только прежде было по-иному, и в бой шли за тем, кто на свой щит принимал первый удар... Безумный Магистр так уж чаял, чтоб о времени том забыли... да не вышло у него. Телларион крепок памятью.

(*диспут — в Средневековье учёный спор, проводимый с соблюдением ряда правил.)

Диана обняла себя за плечи.

— Я не могу осуждать Демиана за его решения. Не могу осуждать. Он для всех здесь... особенный. При нём, при имени его меняется что-то в ваших глазах, в голосе. Всё равно что Аваллар, вернувшись из небытия, сказал: "Идите за мной".

— Так и есть. Всё равно что Аваллар... Для таких, как они, и законы, и цены — иные...

Они стояли обок, освещаемые закатным светом, в котором почти не осталось уже золота. Настало время серебра.

Иленгар проговорил едва слышно, и слова его тотчас забрали сумерки:

— Ведь вы обещались ему, герцогиня...

— Я веду счёт своим обещаньям, — отозвалась она. И, смутившись нечаянной резкостью ответа, жестом смягчая её, коснулась ладони мага.

Он не шелохнулся.

Ветер тихо пел в ивах.

***

На ночлег поредевший отряд устроился в развалинах то ли храма, то ли дворца — за давностью лет не разобрать... да и не разбирал никто, впору ль. Некогда устремлённые ввысь колонны покосились, выщербленные; иные лежали обломками пористого мрамора, пожелтелого, как старческие зубы. Выведенная для неведомой надобы в ровный круг площадка послужила почвой для травы, кустарника и нескольких деревец, корнями пробивших камень и укрепившихся в нём. Ещё зеленела невесть чем питаемая чахлая листва, бессловесный голос неистребимой жизни.

Она коснулась узловатых стволов, прося прощения за себя и своих спутников. "Вы боролись за свои жизни, — сказала им она. — Невидимые герои..."

Но люди также хотели жить. Они нуждались в отдыхе, горячей еде и питье, защите от осеннего холода и мелкой нечисти. Застучали топоры.

Она сидела в глуби походного шатра, до подбородка укутанная в шкуру белого барса, но и под тёплым мехом её колотило в ознобе. Ей не требовалось зерцало, чтобы видеть себя со стороны: бледную, меловой белизны, кожу, оттого глаза казались ещё темней, ещё пронзительней. В пышной массе всегда распущенных волос, стекающих по меховому плащу, свернувшихся в кольца на полу, приставшей паутиной — белые пряди.

Откинулся непривязанный полог, хлопнул перебитым крылом. Гость — высок — пригнувшись, вшагнул в шатёр. Её обоняние тревожил принесённый им запах, едкий — дыма, кровавый — железа. Она прикрыла ресницы.

До млечных, зыбких сумерек, презрев опасность, отринув усталость, жгли костры. Прощались с ушедшими в лучший мир товарищами. Мало кто сомневался в том, что лучший. Хуже, чем здесь и сейчас, представить было трудно.

Он двигался, подобно ртути, и усталость не истребила в нём многолетней привычки. Сел напротив, протянул ладони к огню жаровни. Безотчётно следуя его примеру, она выпростала из-под плаща руки, хоть и знала, что ни один огонь их не согреет. Ждала, в усталой покорности, его слов. Каждодневных, неминуемых слов.