Чтение онлайн

А что ж он сам? О, с ним-то всё до банального просто, не в пример таинственной душе Эстель. Словно расхожий персонаж народного театра, статичный на года и десятилетия. Болван! Да, болван, ничем не лучше деревенского дурачка или простофили-мужа, что так любят изображать в базарные дни скоморохи, и давешней подруге ничего не стоило заговорить ему зубы. Вот вам, кривляки, готовый образ: ведьмак, настолько честный, что не обманывает его разве что ленивый.

— Ещё потолкуем, — прошипел эльфийке, да что ей — у неё глаза едва не светятся, хризолитовым жёлто-зелёным огнём. А Демиан и крика б его не услышал.

Одно

хорошо: недостатка в целителях не наблюдалось.

Демиан, собранный и злой, согнал всех до единого, как стаю куропаток. Под сквозняком слабо трепыхались крылья-мантии. Пусть смешного мало, но всё же: никто так и не обратил внимания на неуставной вид "Магистра севера"; Коган и сам не заметил, в какой момент посреди возникшей было кутерьмы и столь же скоро водворённого порядка ученик успел снять бесполезные повязки, привести в порядок одежду и волосы и обзавестись обувью.

Улучив время, Согрейн тотчас претворил в действие недавнее обещание: отыскал Эстель (по совести говоря, она вовсе и не пряталась, неким поистине колдовским образом незаметно находясь где-то поблизости — поблизости от Демиана, разумеется), без церемоний взял её за локоть и отвёл, нимало не сопротивлявшуюся, в ближайший закуток.

Эльфийка смотрела спокойно и прямо, и этот её вид, нимало не раскаявшейся, напротив, будто бы осенённой некоей благодатью, — был точно пламенеющий фитиль для факела гнева Когана.

Знал бы Демиан, на чью голову обрушить собственный, сталью звенящий гнев! Но он не узнает. Что бы ни случилось меж ними, Коган сохранит тайну Эстель. Как и прежде — верный оруженосец Эджая, а после — и его прекрасной избранницы. Которой, как выяснилось, и через тридцать лет ничего не стоит вертеть им по своему желанию.

Баста.

— Ты знала, — не размениваясь на предисловия, перешёл сразу к обвинительной части. — Знала, что герцогиня решилась помочь Демиану не одними молитвами. Знала — и увела всех, кто мог понять и вмешаться. Отвлекала разговорами, как в какой-то сказке, до рассвета — чтоб наверняка. Я всё верно излагаю?

Эстель повела плечом, прошлась по закуту, и точно на глазах к ней возвращались врождённое изящество и стать. Среди щёток и мётел — словно в зеркальном блистании дворцов!

— Я надеялась, что она обратится к первоисточнику, — ответила ровно.

— Ты... надеялась?.. — взорвался Коган. — Что она?.. Ведьма, покинувшая Телларион прежде, чем кто-либо взял за труд растолковать ей хоть азы магии? Саму суть дара и то, как мы расплачиваемся за его использование? Она посягнула на высшее право: отнять то, что уже принадлежало смерти. Она раскачала весы... что ей оставалось положить на лёгкую чашу?

— Она легла на неё сама. — Эстель встала к нему вполоборота, прямая и гордая. — Её выбор.

— Грань и Бездна! Как ты можешь, Эстель? Недопустимо — разменивать жизнь на жизнь!

Ведьмак в нём, дух от духа закона, вскинулся в гневном противлении.

Эстель метнулась к нему, быстрым — даже для ведьмака быстрым — движением, и как плётка свистел и ожигал её шёпот.

— Недопустимо? Не-до-пус-тимо? Разве не это вы делаете — все вы — размениваете жизнь на жизнь? Ты, Эджай... Демиан? Теперь ещё и Демиан? Разве вы умеете иное, научены другому? Ты злишься, Коган, ты обвиняешь меня... в

чём? В том, что посягнула... на ваше исключительное право? — И выдохнула, со страстью, что обожгла горячим шёпотом. — Ты не был отцом, Коган!

Согрейн выдохнул, отпуская гнев. Он не мог даже злиться на неё... да и права не имел.

— Кровное родство туманит рассудок, — тихо признал он, скорее для себя, нежели для неё, как неприятную истину, которую предпочёл бы и впредь полагать ложной, но... — Ты указала мне на справедливость запрета.

Эстель едва ли слушала.

— Ну что, что мне сделать теперь? Если выживет, поклонюсь ей в ноги!

— Если выживет! — уронил Согрейн и ушёл, не обернувшись.

В Добрую Весь Трей пришёл пешком: ещё лига — и пал бы конь. Даже напоенный алхимическим порошком, Задира уже не мог нести седока, и Трей оставил товарища на попечение пастуха, что наигрывал своим бурёнкам на дудке.

Пришёл на следующее утро, не в то утро чудесного возвращения к жизни "Магистра Севера", безумное утро, в котором было всё: радость, хлопоты, тревога, — но вровень через сутки.

День да ночь — сутки прочь... Срок будто бы и малый. Да не случись в Доброй Веси мимохожей колдовки с изуверским её снадобьем, да не примчи мастер Коган кармаллорскую герцогиню — уже к смертному одру... не дыши она непостижимой силой первоисточника, а паче того — не будь в ней воли и сердца спасти, Бездной пролегли бы те сутки меж Треем и последним его шансом застать друга живым.

Вот сколь многим обязан он Диане. Приведётся ли про то сказать ей, запросто, глаза в глаза? ясные, синие, живые?

Сколь узлов ты напутала, накрутила, Хозяйка!..

На неполный месяц развело их дороги; ни шатко ни валко поворачивал Предел к лету, хмарному, слякотному, мало отличному от осени в здешних худородных сторонах. Словно бы полжизни, маятного, докучного срока людского кануло в вековечное ничто.

Демиан и Трей повстречались молча и молча же обнялись. Долго пили добровесское вино, без здравиц и звона кубков, как на поминках; и лилось, шибая кабацким духом, на болотной горькой ягоде настоянное пойло.

У обоих углём обвело глаза и высушило губы. Жажда, которую не утолить всем вином Предела. Точно у каждого внутри — колодец, без дна. Бездна.

Демиан сдвинул на края стола опорожнённые кувшины и блюда с нетронутой едой. Развернул обширный пергамент, ломкий от времени, стёртый на сгибах. Движения его были небрежны и точны, и, глядя на его руки, можно было увериться, что всё это время он пил одну лишь воду. Сам Трей уверился бы в этом, если бы крепчайшее пойло, которое плескалось теперь у самого его горла, не разливали из одного сосуда.

— Смотри. — И концом пера, едва касаясь, свёл в дугу пунктир из малых точек.

Трей склонил тяжело гудящую голову. Значки, хоть и невелики, подписаны были тем же манером, что города.

Или крепости.

Рубежный, Полночь, Малая Застава, Факел, Близнецы, Горячий Камень, Старшая Сестра, за нею — Младшая Сестра...

И дальше, и здесь — от самой дремотной полуночи, где лишь птица мелькнёт белым призраком, да, укутан аршинной толщью меха, редкий зверь вдавит в наст отпечатки лап. До стеклянных песков, где воздух мерцающей кисеёй парит от зноя — опоясали Предел великие и малые крепостцы...