Минучая смерть
Шрифт:
Эти дни Федя запомнил на всю жизнь...
Варвара размашисто справила Федины именины, стала обшивать его, пригляделась к нему и опустила руки: не тот мальчишка, не тот, будто подменили: был непоседа, крепыш, шутник, а теперь тихий, вялый, с заботой на лице.
Придет с работы, сядет и сидит. Встрепенется, поводит глазами по комнате и одеревенеет. Если пе сказать, не умоется. Ест лениво, боится лишний кусок хлеба взятьи сразу же спать. Не разбуди, проспит и гудок, и завтрак, и обед. В глазах усталость, и всегда сутулится, -всегда хмурый, словно его не во-время разбудили.
Варвара давала ему
– Федь, о чем думаешь?
– спрашивала Варвара.
– Я?
– вздрагивал он.
– Я, мам, не думаю, я так...
– Может, болит где?
– Нет, нигде не болит...
– Может, работа не по силе?
– Чем не по силе? Привыкаю, справляюсь.
Вот и все. Ему было приятно не думать, не слышать грохота, не ждать окриков и колотушек. А ей казалось, что в нем ширится какая-то немочь и сушит, огибает, его.
В груди ее тлело от тоски, раскаяния и бессилия. Незаметно, как сосульки в апреле, таяли ее силы, опускались и желтели щеки, нарастали приступы кашля. Двор и хозяйство посерели и стали скучными. Она с натугой делала самое необходимое, в кашле садилась у стола, дожидала, когда перестанут бегать в глазах разноцветные круги, и стискивала руки: это она заставила отдать Федю к меднику, она собирала его к проклятому жестянщику, она, значит, вот этими руками и забила, согнула, состарила его...
В полусне она падала перед иконами и спрашивала их:
за что ей такое горе? Чем она заслужила его? Ждала ответа, но иконы, стены, окна, - все молчало. Говорил только осокорь. Доведет она себя до отчаяния, глянет, а он уже машет ей ветками, шумит, чтобы не горевала, отгоняет черные думы... Это умиляло ее, размягчало в груди, и ей мерещилось, будто она, молодая, несет на плече осокорь, сажает, поливает его, вскидывает к нему Федю. Федя, крепенький такой, цепляется рукой за ветки, а другой лохматит ее волосы, касается уха.
И вдруг-трах!
– будто гром грянет, скомкает все, и она видит: осокорь большой, осокорь за шестнадцать лет вон какой вытянулся, осокорь она выходила, а. сына, единственного...
"О-ох, горе мое, доля лютая..."
V
В котельном цехе буро и дымно. Летом-жара, зимойстужа, сквозняки. Густой, пыльный воздух гудит от лязга, скрежета, грохота и дребезга, - ни один осокорь не выдержит. Нелегко было Феде: работа досуха выпивала силы, но напрасно Варвара уверила себя, что он зачахнет, и сгорела от тоски. Только два раза побурела на ее могиле трава, а Федя переломил в себе слабость, в пыли, в грохоте нашел соки и пошел кверху. Вырос и начал наливаться. Плечи раздались, грудь стала высокой, руки набухли узлами мускулов. На верхней губе и по щекам пошел пух. Поседевший отец подарил ему свою бритву и выучил бриться. В цехе шутили:
– Федь, жениться пора!
Отец улыбался и все настойчивее твердил, что его Федя уже не мальчишка, что он любому котельщику не уступит, что пора его руки как следует оценить. Бригадир отмахивался, мастер визжал:
– Что, прибавку? А гвоздя ржавого не хочешь?!
Итти к начальнику цеха
боязно было. Старик качал головою: "Эх, идолы, идолы", - долго крепился, терпеливо ждал, не опомнится ли мастер, и решел действовать.После одной из получек стиснул зубы, приглушил шопоток совести, купил две бутылки зубровки, головку сыру, сардинок, фаршированного перцу, ветчины и рано утром шмыгнул на кухню мастера:
– С воскресным днем. Сам-то встал?
– Встал, а тебе зачем?
– Да посылочку тут передали ему.
– Ну что ж, давай отдам...
Старик прижал к боку сверток и покрутил головою:
– Ну, не-эт, я сам отдам, мне олово одно ведено оказать.
– Ох, дед, хитрый ты, вижу...
– Да уж как же, выучили, слава богу. Я не тысячник какой, у меня посылочки на заборе не растут. Посылочки, они вот где у нашего брата, вот на этом самом месте, - и старик ударил себя по затылку.
Кухарка чмокнула губами, приоткрыла дверь, крикнула в комнаты, и оттуда вышел полуодетый, выбритый мастер:
– Ну, чего тут? А-а, постой, как тебя? Ум...
Старик согнулся, подсказал:
– Жаворонков, Егор Жаворонков, - разогнулся и напустил на лицо ту самую улыбку, от которой ноет сердце, а глаза бегают так, будто в них из горна пыхнуло искрами.
– Знаю, ну?
– Да я, Пал Ваныч, все насчет сына. Вся печенка от обиды иструхлявела: работает за двоих, скоро двадцать лет стукнет, срамота прямо!
– Какая срамота? Что ты плетешь?
– Да, я это... посылочка тут вам, все, как вообще, как прочие люди делают, и зубровочка первый сорт, и все, что любите, как говорится. Парень на харчи не выстукивает. В силу вошел, парнишечьи рубахи вроде паутины разлезаются на нем, ест за двоих, а мясо, сами знаете, в тринадцать копеек вскочило. Если ему два фунта хлеба мало, как тут на сорок копеек жить?..
Доказывая и жалуясь, старик положил на кухонный стол сверток и принялся мять картуз. Мастер оглядел через его плечо двор, прикинул на руке сверток, скучающе проговорил:
– Зря ты это: я и так вижу все, не слепой, кажется, - и пошел в комнаты.
Старик как бы посыпал его след словами благодарности, спрятал от кухарки покрасневшие глаза и вышел. Неловкость гнула шею и путала ноги. У ворот он тяжело передохнул, выглянул на пыльную улицу и, радуясь ее безлюдью:
"Ну, слава богу", - шагнул на тротуар.
В стороне кто-то хихикнул и сказал:
– Видали? От мастера...
По спине старика покатились капельки холодного пота и согнули ее, а в зажившей ноге тоскливо заныло. Почудилось, из всех домов глядят на него: вот, мол, старый Жаворонков ходил лебезить перед мастером и снес ему "посылочку"...
От стыда мутилось в глазах: "Верно, божр ты мой, верно, а как же иначе? Ну, как иначе?" Шоркая о дома плечом, он встрепанно вбежал в переулок и прижался к забору.
"Стыд-то, срам-то какой"! С мукой подавил хрипоту в горле, расправил дугастую спину и обомлел: картуз был у него в руке, точно он все еще стоял перед мастером и улыбался мучительной улыбкой. "И все видели, вся слободка узнает". Он злобно прикрыл лысеющую голову и плюнул:
"Тьфу, будь вы распронопрокляты, до чего на старости довели!.."