Чтение онлайн

Я уткнулась носом в ямку между ее плечом и шеей. От нее пахло лугом. Счастье выдает себя теплом и легкой лихорадкой, у него есть запах, и даже пульс отмеряет удары, как секундная стрелка на кухонных часах.

Еще мы рассуждали о том, как ощущается испуг, мы с Йонатаном.

– Испуг – это как пощечина, – предположил Йонатан.

– Такая, чтоб внезапно, – добавила я.

И мы оказались правы. Это и есть испуг, именно так его можно распознать по лицу. Глаза широко раскрыты от неожиданности, и щеки пылают, как от невидимой, крепкой затрещины.

Именно так выглядит теперь сестра Рут. Я закричала на нее львиным

голосом:

– Я не хочу, чтобы полиция забрала мою маму!

– Ханна…

Голос у сестры Рут немного дрожит. Наверняка от испуга. Надо рассказать об этом Йонатану, первым делом приходит мне в голову, чтобы запомнить: испуг = пощечина + неожиданность + дрожащий голос. Потом я вспоминаю, что Йонатан сейчас дома, мучается с ковром, а уж после этого – что сестра Рут говорила насчет полиции. Теперь мне грустно, до слез.

Грусть – это неприятное чувство. Она представляется мне мелким зверьком с острыми зубками. Этот зверек живет в каждом человеке и почти все время спит. Но иногда он просыпается, и ему хочется есть. Тогда можно ощутить, как он вгрызается в сердце. Это не причиняет боли – то есть не причиняет такой боли, что приходится кричать, – но от этого одолевает слабость, и хочется отдохнуть. Должно быть, сестра Рут заметила, что я чувствую небольшую слабость, и потому забывает про свой испуг. Она встает – ножки стула при этом скребут по полу, – обходит стол и прижимает мою голову к своей толстой, мягкой груди.

– Я понимаю, все это немного слишком для такого маленького человечка. Но тебе нечего бояться, Ханна. Никто не желает ничего плохого, ни тебе, ни твоей маме. Порой бывает так, что семья нуждается в помощи, и люди сами этого не сознают.

Ее теплая ладонь накрывает мне ухо. Я слышу шелест моря и закрываю глаза.

«Вообще-то, чтобы услышать море, нужно поднести к уху раковину, – когда-то давно объясняла мама. – Хотя на самом деле получится с любым полым предметом. Вот, например, с консервной банкой или просто ладонью».

«А как же туда попадает море?» – спросила я.

«Ну, если быть точным, ты слышишь шум собственной крови. Но ведь куда приятнее представлять, что это море, не правда ли?»

Я кивнула и спросила, что такое консервная банка. Я была тогда еще маленькая и не знала, что консервные банки могут быть очень опасными. Что они сделаны из металла, и крышка, которую открывают консервным ножом, такая острая, что можно тяжело поранить себя или других…

Сестра Рут отнимает ладонь от моего уха. Море замолкает.

– Может быть, вам требуется помощь, Ханна? – Она опускается передо мной на корточки и берет мои руки, лежащие у меня на коленях.

– Нет, – отвечаю я. – Вообще-то мы знаем, как все работает. У нас есть правила. Только вот мама иногда их забывает. Но, к счастью, у нее есть мы. Мы ей обо всем напоминаем.

– И все-таки она совершает глупости? Ты ведь так сказала? Что мама уже вытворяла глупости по невнимательности.

Я наклоняюсь вперед и складываю ладонь в секретную трубку. Это мы с Йонатаном придумали такой способ говорить, но нам нельзя использовать его, когда папа дома. Сестра Рут поворачивает голову, чтобы я могла приложить секретную трубку к ее уху.

– Она хотела по неосмотрительности убить папу, – шепчу я.

Сестра Рут отдергивает голову. Испуг, я отчетливо это вижу. Качаю головой, беру ее за подбородок и вновь поворачиваю

ухом к секретной трубке.

– Не надо рассказывать об этом полиции. Йонатан отчищает пятна с ковра.

Ему хочется троих, говорит он, очищая луковицу. Безмятежно снимает шелуху, с таким звуком, словно пластырь сдирают с кожи. Уже этот звук причиняет мне боль. Я стою рядом с ним на кухне и смотрю на нож в его руке. Это нож с тонким зазубренным клинком, достаточно острым.

– Ты меня слышишь, Лена?

– Конечно, – отвечает ему женщина, которую я начинаю ненавидеть всем своим существом.

Она принадлежит ему. Этот человек получает от нее все, что захочет, и уже в полной мере овладел ею. Ее телом, ее гордостью, ее достоинством. И все-таки она улыбается ему в лицо. Эта женщина меня отравляет.

– Тебе хочется троих.

– Всегда хотелось. А тебе?

Женщина тоже всегда хотела троих. Я вообще никого не хотела, но моего мнения никто не спрашивает. Порой меня одолевает желание свыкнуться со всем этим. А в другие дни я понимаю, что ни в коем случае не должна этого допустить. Я собираю воедино последние резервы, мельчайшие осколки сломленной воли, остатки разума и воспоминания – и прячу их в надежном месте. Как белка, что закапывает припасы на зиму. Остается только надеяться, что ни ему, ни этой слабой женщине не удастся отыскать мой тайник. Потаенный уголок, где существует небо и дурацкие утяжелители для скатерти.

– Хочешь бокал вина?

Он разрезает луковицу на четвертинки, кладет нож рядом с доской и поворачивается ко мне. Нож лежит вот так, на столе. Ничего не стоит дотянуться до него. Я с трудом отвожу от него взгляд. Вновь смотрю ему в лицо, с глуповатой улыбкой той безвольной женщины.

– Да, спасибо.

– Отлично. – Он улыбается в ответ и отходит к обеденному столу, где стоят еще не разобранные бумажные пакеты с покупками. – Красного или белого? Я взял того и другого, потому что не знал, какое ты предпочтешь к спагетти.

Он стоит вполоборота ко мне, склонившись над покупками, запустив правую руку в один из пакетов. И нож лежит рядом с разделочной доской, дотянуться до него ничего не стоит. «Сейчас!» – кричит внутренний голос.

– Лена?

Бумажный пакет шуршит, когда он достает первую бутылку. Сейчас!

– Красного, если позволишь.

– Да, мне тоже по душе красное.

Он оборачивается, довольный, с бутылкой в руке. Безвольная женщина опирается рукой о кухонный стол. Палец робко тянется к ножу. Их разделает всего пара сантиметров, и вместе с тем – целая пропасть. Он готовит для меня. Мы вместе едим и выпиваем красного вина за то, чтобы я поскорее забеременела. Ему хочется троих детей. Мы станем самой счастливой семьей…