Милая, хорошая
Шрифт:
«Ни пятен, ни потеков, ни жирных брызг на листах… – размышляла Алена. – Что это значит? Обычно тетради и книги с рецептами все испачканы и захватаны – ведь хозяйка все время заглядывает в них на кухне. Здесь же ничего подобного нет… То есть – Вика собирала кулинарные шедевры, но ни одного из них не приготовила!»
Ирма Ивлева (без сомнения, это была она) кружилась на одной из страниц в вихре танца – вот он, этот вихрь, изображенный в виде расходящейся спирали… Ирма Ивлева была подругой Вики. Ирма Ивлева, знаменитая и модная танцовщица, о которой даже собаки на улице знали… Лариса Викторовна вскользь упомянула, что у Вики не было способностей к танцам. То есть даже Лариса Викторовна это осознавала!
«Вика любила детективы в пестрых обложках и могла сто раз пересмотреть «Иронию судьбы» – вот как охарактеризовал ее Роман. Бедная Вика… Бедная не потому, что не могла понять Джойса с Кафкой, а потому, что была постоянно недовольна собой! Это ж кто угодно руки на себя наложит…»
Чем дальше, тем сильнее Алена убеждалась в том, что Вика ушла из жизни потому, что никак не соответствовала тем идеалам, которые вдалбливались в нее матерью и ее окружением. Она, Вика, даже «подругой гения» не могла быть, потому что ее Селетин – обычный инженер-строитель, работяга! И не важно, что он сейчас исполнительный директор «Стройтехпроминтекса», все равно он для них оставался работягой, технарем!
«Потому она и влюбилась в Ратманова! В такого особенного, известного – с ореолом мученика, страстотерпца, защитника родины! Почему же Ратманов не удержал ее от последнего шага, почему не остановил – в конце концов, он умный, проницательный человек (о душевных качествах речь сейчас не идет), он прекрасно осознавал ситуацию! Бедная Вика, вечное дитя – в поисках себя самой… Почему он не остановил ее?!»
Серафима вытащила из кипящей воды капустный лист, положила его на тарелку. «Какой огромный! – озабоченно подумала она. – Надо отрезать половину, остальное оставить на завтра. Или даже две трети!»
Серафима подкорректировала капустный лист до размера квадрата семь на семь сантиметров и слегка сбрызнула его соевым соусом. «Нет, это тоже лишнее…» – тут же брезгливо подумала она и сполоснула капусту водой из-под крана.
Теперь зеленовато-желтая, полупрозрачная, холодная, отдающая сыростью (так обычно пахнет в подвалах старых домов) масса лежала перед ней на тарелке… Только тогда Серафима приступила к трапезе. Медленно, с достоинством отрезая крошечные кусочки, она съела капустный квадрат.
Потом выпила полстакана холодной воды. Все последнее время она ела и пила почему-то только холодное. Она считала, что горячие продукты вызывают ненужный аппетит и вообще подогретая еда – это прерогатива обжор, а она, Серафима, держит себя в жестких рамках. Любовь к Николя обязывала…
Тот пришел в половине второго ночи, злой и усталый, сразу лег спать.
Серафима легла рядом и при свете ночника принялась разглядывать его. У Николя были ровные черные брови, чуть приподнятые к вискам – это придавало его лицу немного высокомерное, гордое выражение. Коричневатые тени вокруг глаз. Длинные, почти девичьи ресницы, они сейчас чуть подрагивали – вероятно, Николя снился сон. «Что тебе снится? – завороженно подумала Серафима. – Если бы знать, о чем ты думаешь… Думай обо мне, думай только обо мне, милый…»
Губы – четкие, лепные, большие, очень выразительные. Нос – тоже очень выразительный, с резким рельефом ноздрей. Нос героя и воина, столь часто встречающийся на картинах известных художников прошлого. Чуть приподнятые скулы, немного впалые щеки…
Внутри Серафимы все пылало от нестерпимой нежности, от восхищения Николя. Она пальцем принялась рисовать в воздухе его лицо, растушевывала
тени, обозначала полутона, осторожно проводила контуры.«Ты никогда мне не надоешь! Ты – как солнце… Если бы ты знал, как я люблю тебя, милый!..»
Ресницы у Николя затрепетали еще сильнее, и он открыл глаза – Серафима даже вздрогнула от неожиданности.
– Что ты делаешь? – звенящим от раздражения голосом спросил он. – Размахиваешь передо мной руками, бормочешь… Я, между прочим, с ног от усталости валюсь!
– Николя, я тобой любовалась… Прости, я больше не буду! – торопливо произнесла она. – Все, спи, спи…
Николя сморщил нос и зажмурился. Резко повернулся на другой бок. Потом снова вскочил.
– Какое «спи»?.. – дрожащим голосом произнес он. – Ты меня уже разбудила!
– Прости, я больше не буду! – перепугалась Серафима.
– Ты невозможная! – шепотом закричал он. – Эгоистка!!
Сунул ей в лицо подушку.
– Уходи! Ты мне мешаешь. Ложись на кухне!
Серафима покорно взяла подушку и поплелась на кухню. Здесь стоял небольшой диванчик. Она села на него, чувствуя, как босые ноги обдувает сквозняк. Она едва не плакала от огорчения, от сожаления – что посмела побеспокоить Николя…
Некоторое время она сидела так, а потом упрямо принялась рисовать пальцем на шершавой холодной стене все те же милые ее сердцу нос, рот, глаза, приподнятые к вискам гордые брови. «Если бы случилась война и тебя забрали бы на фронт, то я бы тоже пошла воевать. С тобой! Я бы закрыла тебя от пуль. Если бы ты заболел и понадобились деньги на лечение, я бы продала свою квартиру – даже не задумываясь. Отдала бы тебе кровь. Почку отдала бы! – Серафима вспомнила недавний сюжет по телевидению – на медицинскую тему, очень впечатливший ее своим натурализмом, и содрогнулась. Но тем не менее решения своего не изменила. – Непременно отдала бы! Молилась за твое выздоровление день и ночь… Я взяла бы твою смерть на себя. Если бы, например, сейчас ворвались террористы, то я бы вцепилась в них, а тебе закричала: «Беги!» Пусть они бы меня резали-убивали сколько угодно, а ты спасся бы, мой милый… Потому что я взяла бы твою смерть на себя».
Откуда в ее бедной квартирке могли взяться террористы, Серафима додумать не успела – на кухню вошел Николя. В широких сатиновых трусах, растянутой домашней майке – и все равно прекрасный, словно бог. «Ведь боги не нуждаются в пиджаках от Версаче, галстуках от Армани и ботинках от Гуччи?..» – машинально начала она новую мысль.
– Что ты делаешь? – тихо спросил Николя.
– Я? Ничего… – улыбаясь, пожала она плечами.
– Ты опять бормочешь и шуршишь тут… – Он подозрительно оглядел кухню. – Авдейкина, ты взялась меня окончательно довести, да?
– Николаша, ну что ты такое говоришь…
– То и говорю! – яростным шепотом закричал он. – Чокнутая дура.
– Николаша…
– Ты ведь даже не представляешь, какая ты дура… – задыхаясь, с какой-то беспощадной уверенностью произнес он. – У тебя вместо мозгов творожная масса. Да, именно так – прокисшая творожная масса! И вообще, я ни одной умной бабы за свою жизнь не встречал… Вот о чем ты думаешь? О чем?!
Вопрос этот скорее всего относился к категории риторических, но Серафима честно прошептала в ответ:
– О тебе.
– А зачем ты обо мне думаешь? – взорвался он. – Я тебя просил?! Может, мне противно, когда ты обо мне думаешь! Мне противно, когда ты на меня смотришь все время… Куда бы я ни пошел, как бы я ни повернулся, что бы я ни делал – я все время чувствую, что ты смотришь на меня!
– Коленька, я больше не буду, – смиренно обещала она, огорченная тем, что ее кумир нервничает.
– Так я тебе и поверил! – Николя изо всех сил стукнул кулаком по стене и застонал.
– Больно? – испугалась Серафима.