Мгновение — вечность
Шрифт:
А в поднебесье их дорожки скрестились только теперь, когда немецкая авиация, отброшенная от Волги, завязала опустошительные воздушные бои на нижнем Дону. Не скрестились, а, точнее, сошлись. Еще правильнее сказать, сблизились в распавшемся и вечно живом клубке сражения; только под вечер, отъезжая с аэродрома, остывая и погружаясь во все пронесшееся перед глазами. Павел из роя машин выделил один «ЯК», выделил уверенно, враз. Белый опознавательный поясок на фюзеляже был отличительным знаком, им были отмечены все машины полка, где служила Лена, но этот «ЯК» принадлежал, бесспорно, ей, — так сказало ему чувство. Он знал о ней, конечно, больше, чем она о нем. Все, что писала о ней армейская печать, доносил «солдатский телеграф», он жадно схватывал, вызнавал, на все отзывался с тайной радостью, надеждой и болью. Как летчик Лена утвердилась, была в активе, недавно получила звено. В доли секунды, сблизившие борта их машин над Ростовом, он не успел ни обрадоваться, ни испугаться. Он лишь сощурился, как если бы испытал боль, сверкнул белками глаз в ту сторону, где исчезла Лена и где, схватываясь
Не зная, чем для нее кончилась ростовская заваруха, он снова обдумывал, взвешивал плюсы и минусы ее ухода из полка. Летать на задания вместе значило быть ее стражем, телохранителем, невольно забывающим в бою все остальное, что безнаказанно не проходит; действовать, как последние месяцы, порознь — значит длить и длить свои страдания...
Никого ни о чем не спрашивая, Павел хотел одного: увидеть Лену живой и здоровой. «После удачного боя и теща мила!» — говорил выбритый досиня гвардии лейтенант своему приятелю, тоже гвардии лейтенанту, с полуулыбкой оглядывая возбужденный улей сверстников. «Что Лубок киснет? Что хандрит?» — «Не знаешь? Его Хрюкин в приказе высек». — «Не слыхал. Когда?» — «Приказ поступил сегодня, вся армия гудит...» — «Венька в своем репертуаре?» — «Формулировка новая: пассивен в бою. Играет роль балласта». — «То есть?» — «Истребитель прикрытия, опасный для своих», — так о нем сказано.
Непривычная формулировка. Странная. Приказы Хрюкина, как правило, карают трусов, поощряют мужество и честь, атут: «пассивен...» Ни рыба ни мясо — как понимать? Занимая место в строю, вводит других в заблуждение? На него рассчитывают как на активную фигуру, а он филонит, уклоняется, прячется за спины других? Так, что ли? Ясности у Павла нет. Венька сидит нахохлившись, многие не понимают, за что летчик так громко ославлен. Сочувствуют Веньке.
В столовой Павел засомневался: так ли хорошо, так ли удобно это место для объяснений? Вот Лена входит. Ищет глазами, где бы сесть. Он поднимается ей навстречу: «Лена!» Она у всех на виду поворачивается к нему спиной... Уткнуться в тарелку? Будто не видит ее? Она и упорхнет, как умеет. «Надо ее встретить, — настраивается Павел на решительный лад. — Перехватить на ходу...»
Ночью, когда задурманенная боем душа мечется в потемках, ища свободы и утешения, и глухие стоны, детские всхлипы, призывные вопли раздаются в спертом воздухе барака, вдруг громыхнули стволы, прикрывавшие аэродром. Зенитчики словно бы взялись разгонять дурные сны: когда летчики, кляня потемки и дневального, куда-то сбежавшего, продрали глаза, расчухались, — пальба прекратилась. Утром только и было разговоров, что о сбитом немецком разведчике и о том, что командир взятого в плен экипажа — молодая немка из Эльзаса. «В юбке воевала! — уверял молоденький дневальный, почему-то боясь, что ему не поверят. — В полпередничке и юбке, видел своими глазами!» — И прикладывал руку к груди...
Лена среди командиров звеньев не появилась.
При контрольном опросе в конце сборов Гранищеву досталась тема: «VI съезд РСДРП, курс партии на вооруженное восстание». Однажды Павел уже был спрошен об этом — под Сталинградом, в саманном домике заволжской МТФ, где расположилась выездная парткомиссия. Три члена комиссии в ватниках сидели на пустых канистрах вокруг плошки, трепетавшей на сквозняке; руку старшего охватывал свежий, без потеков, бинт, тот, кто вел протокол, поставил у себя в ногах с одной стороны пузырек с чернилами, с другой — оструганную палку, подобие трости. Все трое — выходцы из сухопутного сталинградского войска, может быть, с Мамаева кургана, может быть, с развалин Тракторного, — как работают летчики по городским кварталам, знали. Право окончательного утверждения — или неутверждения — в звании члена партии было предоставлено им Уставом, личная же причастность членов комиссии к сталинградской пехоте придавала их мнению высший авторитет. «Правильно, что вопрос о летчиках решают они», — подумал Павел. Первым по очереди шел немолодой, сурового вида воентехник второго ранга. «Воевал добровольцем в Китае, — рассказывал он о себе, несколько сбычившись, исподлобья поглядывая на членов комиссии. — Заправлял самолеты горючим из деревянных бадеек, втаскивая их на крыло веревкой... (подробность должным образом оценил Павел, а не члены комиссии). — Летал стрелком-радистом, за что удостоен боевого Красного Знамени...» — «Что сделано вами для победы в Сталинграде?» — спросил старший, баюкая перевязанную кисть. «Обеспечил семьдесят три самолето-вылета, восстановил пять поврежденных машин, шесть раз ходил на боевые задания...» — «Шесть?» — переспросил старший. «Шесть». — «Летающий техник, что ли?» — старший дал понять, что ему знакома специфика авиационной работы. «Место коммуниста сейчас в бою». Прием воентехника в партию утвердили.
Простоватый вид безусого летчика-истребителя, его рябенький нос и частая несмелая улыбка производили, должно. быть, невыгодное впечатление, — старший решил проверить теоретический багаж Гранищева. «Курс партии на вооруженное восстание?» — спросил он по-учительски строго, и на Павла пахнуло их десятым «А» классом в конце полугодия, когда складываются четвертные оценки... Нет, что ни говори, без хождения в десятый класс впечатления школьных лет, конечно, не полны. Только переступив порог десятого класса и услыхав о себе почтительно-удивленное: «Десятиклассник!» — можно в полной мере ощутить прелесть всей поры ученичества... Урок, воспринятый некогда с увлечением и серьезностью, хронология
октябрьских событий по дням — все это подзабылось, выветрилось, Павел от хронологии уклонился. Он стал рассказывать, как Владимир Ильич, подвязав щеку платком, чтобы его не схватили ищейки Керенского или юнкера, рыскавшие по Питеру, перебирался с квартиры рабочего в Смольный для руководства вооруженным восстанием и как в трамвае, громыхавшем в парк, девчушка-кондукторша, по-боевому настроенная, в двух словах объяснила припозднившемуся пассажиру существо момента: «Нынче Зимний брать будем!» Эта сценка, с первого просмотра фильма тронувшая Павла, теперь, когда он ее пересказывал, взволновала его, лица членов комиссии тоже как бы помягчели, а вместе и затуманились... да: пламя осенних костров, поднятое революционным народом у пологих ступеней Смольного, сделалось смыслом и верой всей их жизни, пусть небогатой, исполненной сомнений, трудов, но — достойной, ибо самые тяжелые лишения примет и превозможет сознательный пролетарий ради торжества справедливости... И вот ныне, четверть века спустя, этот огонек колеблется и трепещет, как лампадка, и они, противостоя вражеским полчищам на Волге, веря в него и греясь им, бьются насмерть, чтобы его отстоять...И на сборах Павел обстоятельно раскрыл актуальный, неспроста задаваемый вопрос, правда, концовка получилась скомканной: небо незнакомо загудело, все повскакали с мест, кинулись из барака встречать долгожданных «Бостонов».
Бомбардировщик «Бостон», как водится за иностранцами в России, являл собою зрелище экстравагантное: его внешность, его осанка и профиль указывали на заморское происхождение; хвост самолета не касался земли, а нос, чтобы не перетягивать и не клевать в грунт, опирался на выставленную вперед стальную ногу трехколесного шасси. Ни один отечественный самолет в то время не имел такой наружности. Венька Лубок стал протискиваться к кабине, старший техник-лейтенант пресек его поползновение. «Высота — в футах, скорость — в милях» — вот все, что счел он нужным обнародовать. Техсостав, разинув рты, глазел на американские моторы. «Опломбированы, — объявил хозяин «Бостона». — Все регламентные работы — через пятьсот часов», — а большего не удостоил.
«И чего темнит? — подумал Павел, узнавая в старшем технике коллегу, проходившего вместе с ним парткомиссию. — Чего?» Прошлым летом на хуторе Манойлин полк Егошина стоял бок о бок с полком «Бостонов», и они узнали все, что хотели узнать, — от южной трассы, по которой через Персидский залив, Тегеран и Баку направлялись в Россию авиационные поставки от союзников, до переделок, срочно предпринятых для усиления бортового огня бомбардировщика (вместо слабосильных пулеметов «Кольт — Браунинг» наши оружейники на фронтовых аэродромах монтировали надежные турельные установки Березина).
Старший техник, прилетевший в «гробике», как окрестили на «американце» тесное пространство за сиденьем летчика, куда-то спешил, торопился закрыть машину. Чехол, ловко вскинутый им, покрыл фюзеляж подобно попоне. Стартех поиграл постромками на манер вожжей, произнося губами: «Тпру-у!» — расправил их, связал концы под брюхом машины в узел и дружески, как хозяин заведенного в стойло коня, прихлопнул ладонью по гулкому туловищу «американца». Дело сделано. Стартех свободен, бомбардировщик может до вылета отдыхать...
— Расчехляй! — прокричал подкативший на «виллисе» командир полка. — Открывай кабину! — спрыгнув на ходу, он принялся сам распутывать постромки.
«Виллис», слегка притормозивший, малым ходом покатил дальше, к незачехленному «Бостону». Командир бросил постромки и припустил за ним вдогон.
— Приехал капитан Андреев, — проговорил стартех, не сводя глаз с генеральских погон пассажира «виллиса».
— Капитан? Ты что? Генерал!.. Генерал Хрюкин!..
— Для тебя, — назидательно ответствовал стартех, не удостаивая автора реплики взгляда, старательно обтирая руки пуком ветоши и охорашиваясь. — А для меня — капитан Андреев, как мы его в Ханькоу звали... Вон еще где!
Щеголять на свежем весеннем ветру без шинели, по-летнему, было, пожалуй, рановато, но приталенный китель темно-синего сукна, пошитый в Москве и за одну ночь перекроенный, как того пожелал командарм, собираясь на первое в освобожденном Ростове заседание Военного совета, был очень хорош на рослом Хрюкине. Тимофей Тимофеевич чувствовал это. Легко спрыгнув с «виллиса» и слушая объяснения подоспевшего командира полка, он направился в обход «Бостона». «На одном моторе тянет как зверь, — говорил ему командир, унимая, восстанавливая дыхание. — Две пушки у летчика, одна у стрелка... «мессер» его в жизнь не достанет!..» Хрюкин слушал молча. Как совпало: его армия вместе с войсками фронта напрягает силы, развивая успех сталинградского контрнаступления, и тут на помощь ему является полк из бригады, которой он до войны командовал в Белой Церкви. Бригада реорганизована, полк — носитель ее духа, ее традиций, — заявлял о себе в Испании и Китае, на Халхин-Голе и Карельском перешейке... Полк-ветеран. Командир, естественно, новый, стариков, конечно, не осталось... Как старого друга встречает его Хрюкин. Вовремя подоспел, дружище. Сталинградская эпопея подняла армию, он, командарм, на этом сражении вырос, снискал признание, уходить в тень, уступать лидерство — не в его натуре... Его место и впредь — на острие событий. «Срок очередных поставок? — спрашивал Хрюкин. — Когда можно ждать очередную партию?» Не довольствуясь пополнением самолетного парка, поступавшим от промышленности, а также от союзников по ленд-лизу, Хрюкин силами своего техсостава собирал все, что можно было собрать в степях междуречья Волги и Дона; собирал, поднимал, вводил в строй: Сталинград учил заблаговременному накоплению сил, и штаб уже сейчас планировал и готовил первый после взятия Ростова массированный удар по вражеским аэродромам...