Место под облаком
Шрифт:
— Ты что, Шапаков? Сумасшедший? Что ты несешь?
Шапаков принялся ковырять ногтем в зубах и заговорил невнятно (палец мешал):
— Слушай, Григорич, внимательно слушай. Тьфу, откуда жилки-то в молодой косулечке? Тьфу ты! Уколы ему ты сделал?
— Я? Да, конечно. Разумеется.
— Разуме-э-эетцца-ааа… — Шапаков высунул язык и подвигал им. — Конечно! А как же! Спасти вроде хотел. Поддержать, да?
— Да почему же «вроде»? Что ты говоришь? Кофеин, кордиамин, лобелин. Что я еще мог? Я даже сердце пытался запустить дефибриллятором. Что я еще мог?
— Лобелин? Степанов, а где ты
— Как где? В отделении у себя. Бойко дал. Целую коробку. Лобелина мало в отделении, последняя упаковка, он несколько ампул оставил себе, остальное мне дал. На всякий, мол, пожарный случай. Мало ли что.
— Да что ты говоришь, Григорич! Нет в этих ампулах никакого лобелина. Нет.
— А что же там? — рефлекторно сказал Степанов.
— Там? То, что надо. Если хочешь, на вскрытии обнаружат. А знаешь, где сейчас остальные ампулы? Остальные ампулы в больнице, в твоем столе. Пока. Или уже. Как хочешь понимай.
— Вскрытие неизбежно?
— Вовсе нет. Они оба безродные. Никто не будет настаивать.
— Прокуратура…
— Да ну тебя, Степанов. Какая прокуратура? Когда у нас сменился прокурор? Знаешь?
— Не помню. Месяца три назад, кажется. А что?
— А когда нового мэра прислали?
— Вроде… тоже месяца три, может быть, четыре. Не помню.
— Дача мэра будет, Степанов, вон на том холмике слева от озера, а дача прокурора нашего вон там, что справа. А твоя, Степанов, между ними. Или ты хочешь на отшибе? Можем и на отшибе. Мы многое можем, Степанов.
— Не убивал я никого, Шапаков. Ты чушь какую-то несешь.
— Да? Вскрытие покажет.
— Дай мне воды. У вас тут вода есть какая-нибудь?
Шапаков посмотрел на небо.
— Вода сейчас будет. Много воды. Очень много хорошей воды, Сергей Григорьевич. Хоть залейся. В вагоне холодильничек, там «Боржоми». Кофе в термосе.
Стремительно темнело. Фиолетовая, слегка клубящаяся туча быстро двигалась из-за стены соснового бора. Было видно, как ее плотная темная тень, изгибаясь, бежит по холмам и полям в сторону чураковского озера, на деревню Усолу.
— Град? — сказал Степанов.
— Град, — кивнул Шапаков. — Сильный град, Григорич. Пойди в наш вагончик, поработай как следует над заключениями о смерти братьев Зеленцовых. Над заключениями, над свидетельскими показаниями. Единственный свидетель, обрати внимание, это ты. Надеюсь, ответственность свою понимаешь.
— Это что же получается? Писать свидетельство о смерти на человека, который жив?
— Да что тут сложного? Ты просто бюрократ какой-то. Причина будет та же. Перебор, отравление, острая интоксикация, блокада сердца, почечная недостаточность. И так далее. Я что, тебя учить должен? Я же электрик, а не судмедэксперт. Ты вот знаешь, что такое ом, килоом, вольт, ампер?
— Бог мой, да откуда? В школе что-то…
Шапаков взял стакан Степанова:
— А то нагреется наша хванчхара. — И выпил большими глотками. Кадык двигался как поршень.
Тут из кустов к столу вышел Чураков. Он был в длинной солдатской накидке, капюшон глубоко закрывал голову.
— Шапак, — очень медленно и глухо сказал он, — ты чего, хочешь мне простудить боярина Сергея, сына Григорьева? Не видишь, стихия надвигается?
Шапаков вскочил, вытянулся во фрунт,
утерся и сказал звонко, громко, радостно:— Никак нет, вашбродь! Накормлен, напоен! Разъяснительная беседа проведена в полном объеме, а ежели что, вдолбим-с дополнительно и с должной доходчивостью!
— Ну, поехал? — склонился как бы в поклоне Шапаков.
— Мотай, смерд. Давно пора. Глушитель поставь.
— А что, не дошло? — сказал Чураков, глядя на Степанова. — Сергей Григорьевич, скажи, успокой душу, все ли ты понял должным образом?
Степанов встал, но Чураков спокойным и каким-то зловещим голосом осадил его:
— Сядь, не ерзай попусту. Не люблю. Давай, принимайся за дело. А то, вишь, ливень сейчас грохнет страшный. Наше место под солнцем почему-то притягивает стихии. Сергей Григорьевич, ты не знаешь почему? Хотя откуда тебе знать… космогонию? Специалист ты узкий. Очень узкий.
— Голое место, — сказал Степанов. — Холмы, возвышенность, вода. Вот и притягивает.
«А если… пойти сейчас, сесть в машину и уехать? Наверняка бензин слили… наверняка».
— Это поправимо. Насадим тополей, туй, лип. Громоотвод возведем, все равно собственный ретранслятор надо делать. Усовершенствуем.
— Сядь, Сережа, сядь, что ты все торчишь? — устало сказал Чураков Степанову. — Брось ты эти рефлексии. Да сядь ты, я сказал!
Степанов, удивляясь сам себе, сел.
— Выпей вина.
Степанов выпил почти полный стакан.
— Вот сулугуни, чурчхела. Ешь.
Сыр показался совершенно безвкусным.
— Не обижайся, Сережа. Не обижайся. Жизнь коротка, нам некогда. Как ты уловил, надеюсь, из разъяснений этого моего обормота Шапака, тебе уже ничего не угрожает, если ты сам себе… ну ладно. Если ты его, этого гада, правильно понял. И что ты, именно ты — убийца старшего Зеленцова, и младшего, ты тоже понял. Но никто никогда этого не узнает.
— Я не убийца, — тихо произнес Степанов.
— Ну-ну… А кто же вколол ему смертельный препарат? Замечу, кстати, что этот препарат разлагается в живой крови за два часа. А человек после укола умирает через полтора. Или сразу. Но это, конечно, хуже. Так что и вскрытие ничего не покажет. Шапак тебя просто на пушку брал. Увлекается иногда, корчит из себя Малюту Скуратова. Но способный, прямо удивляюсь этим нынешним слесарям да электрикам. Лучше бывших комсомольцев соображают. Самородки!
— Почему самородки? — сказал Степанов. — Вы же их и породили.
— Может быть, может быть, Сережа… Дивна жизнь наша нынешняя, не знаешь, откуда чего ждать.
— Виктор Петрович, простите, но все это как-то…
Чураков тут же сморщился:
— Ладно, ладно, Сережа. Как-то, что-то, где-то… Проходили уже. Теперь надо говорить так: везде и повсеместно! Брось. Ты же видишь, что произошло с нашей жизнью. Кто не успел, тот опоздал. Разве тебя в детстве не учили, что абстрактного гуманизма не бывает? Есть только сугубо конкретный. Так меня учили в детстве и в юности, я еще застал в институте эту дубалектику. Двуличие — вот каков был закон нашей тогдашней жизни. Говори одно, думай другое, пиши третье, имей в виду четвертое. А главным было одно и то же: блат, связи, деньги. Сейчас двуличия уже нет. Мы вернулись к норме. Большие рыбы сжирают маленьких. И все.