Место под облаком
Шрифт:
— А гулянья? — спросил я громко, борясь с крепчающим ветром. — Гулянья когда тут в разгаре, чтобы все в кокошниках и все такое, беседки, пожарные команды и карусель с фейерверками?
— Всегда! — раскинул руки краевед. — Разве ж не видать? У нас та-ак. А хто эта… хто либо пьяный напьется, ему спать нихто не помешает, везде устланы постели мягкие, перины пуховые, а есть и такие перины, что каждая пушина полтора аршина, и подушек гора, да в них полтора пера! А похмельным людям готово похмельных ядей соленых на деревянном блюде, всем хорошим людям хватит, а капусты, косым глаза вправлять, великие чаны, огурцов да рыжиков кадушки, в
— А теперь я, — неверной рукой отодвинул краеведа прочь с горизонта учитель, — а ну-ка, не засти! А еще у нас есть… озеро недобро велико, наполнено вина двойного, дюже ломового, и кто хочет, испивай да песню запевай! Хоть вдруг зараз по две чаши, никого не спраши, да тут же близко и пруд меду, и тут всяк хоть ковшом, хоть ставцом, хоть припадкою или горстью, напивайся всякому вволю гостю, да близко ж того болото пива, ходи близко, тропа не крива, тут всяк пришед пей да на голову лей, и никто не оговорит, ни слова не молвит супротив…
— О! — вырвалось у меня. — Это да, здорово, если так!
— Не-а! — верещал краевед. — Нихто! Всего много и все самородно, всяк пей да жри вволю, и спи довольно и наслаждайся любовью…
Пританцовывали учитель с краеведом, исполняя все эти неслыханные прелести и забавы, и запас текстов, кажется, был бесконечным, слово росло из слова, фраза из фразы, кружева да гроздья веселья и просмеивания, неуемного озорства. Подпрыгивали в раешник студенты, девушка смеялась, запрокинув румяное личико к небу, и небо смеялось солнечными своими прогалами, тучки кружились только над нами сгущающимся хороводом, напрочь позабыв, что странники.
— Девушки как тут, чтобы прохлаждаться любовью, в селеньях есть? — интересовался я. — Есть, чтобы коня остановит и в горящую квартиру сходу? Есть, я спрашиваю, или нет?
— Есть, есть, все есть! — чуть не хором откликались друзья. — Веселись, душа!
И тут же хором заголосили, уморительно кривляясь и жестикулируя, как скоморохи:
— А приданого у них… Хоромы красные расписные,
два столба в землю вбито, третьим покрыто,
а рядом конь гнед, шерсти на нем нет,
об один копыт, да и тот сбит,
да сорок шестов собачьих хвостов,
да сорок сороков кошачьих окороков,
да шисят пуд собачьих муд,
да семьсот кадушек соленых лягушек,
и токмо один сундук с дырястым бельем голландским,
да семь сундуков с бельмом,
а в заветном — липовые штаны да дубовые простыни,
рубахи вышитые моржовые да портки ежовые,
ароматник с блохами, табакерка с клопами,
сорочка с выстрочкой да болячка с прыщечкой,
пятьсот аршин паутин да семяст пуков пауков,
да пол-аршина гнилых холстин, синяки да коросты, да чирьи толсты,
а еще наследство бабки Василисы,
дохлые пятигодовалые крысы…
Аа-э, стоп! Давай теперь о красе писаной невестиной. В песнях поносных воздуряем тя!…
Ше-ея-а… у ней журавлина,
а в носу растет калина,
рожа рыжа и в животе грыжа,
а уж как нога хороша да толста,
да длиннее другой на полста,
собою баба досужа,
а как не посцыт, сразу лужа,
во какая
невеста дородна,жопа крива да благородна!..
Во какая скоморошная перспектива ждала меня на этом благословенном берегу, где пока стоял я, уже не между своими товарищами, уже безнадежно сам по себе, едва ли не посторонний им всем, резвящимся и веселящим меня. Жизнь тут цвела красная да разудалая, сиял вечный праздник, пир на весь мир, среди чумеющего ветра, среди старины неизбывной да красоты зазывной, чего у них тут еще?
Студенты, синенькие, обнявшись, притулились с подветренной стороны кассовой будки и тихонько что-то напевали, улыбаясь друг дружке лицо-в-лицо, поглядывая изредка на белый маленький пароходик вроде речного трамвая, он колыхался, теплоходик, он робел причаливать в такую штормовую погоду. «Ты у меня одна-а… словно в ночи луна, — пели студенты, — словно в бору сосна, словно в году весна…»
Учитель и краевед, положив руки на плечи, спорили, впрочем, абсолютно миролюбиво, о дне рождения пращура ихнего, преподобного Евстафия Осташко, пришлого невесть откуда, рыбаря озерного, об уникальной важности Селигеровского пути из варяг в греки, и когда на озере в этом году будет ледостав, и о том, кто из них кого больше уважает и любит, а про меня забыли, уже навсегда забыв и о моей любви к ним, и при этом хлопали друг друга по плечам и бокам, обнимались, приникали на мгновение в слезах подлинной радости, а то, внезапно отстранившись, с посуровевшими лицами молча и грозно мотали указательными пальцами у самого носа собеседника: ээ-э, эт-то ты мне брось тут!..
«Нету другой такой, ни за какой реко-ой, нет за тумана-ми-и, дальними странами-и…» — выводили студенты, подстраиваясь под вой ветра.
Наконец кораблик причалил.
Я рванулся в кассу:
— До конечного пункта, один билет!
— И обратно?
— Нет, только туда, обратно нет.
Кассирша глянула, как на чокнутого, дала кудрявую ленту билетиков.
— Конечный — деревня Исток, это где Волга начинается, другой рейс оттуда только через трое суток, вам понятно?
Мне было понятно.
…Отчаливал теплоходик, мои товарищи тесно стояли на пристани, ветер дергал и рвал плащ, пиджак с сиреневым галстуком и расписные штормовки, ребята приветливо махали мне руками, девушка высоко держала полыхающую как факел косынку, все желали приятного плавания неведомо куда, чего-то там под каким-то килем, и попутного ветра, и не забывать, не забывать никогда. И ста лет не пройдет, как все это превратится в прах и пепел, и товарищи мои, и я сам, косынка, пристань и ее мохнатые ивы, и все-все. Понимаем, а как все же радостно и тепло становится в как бы дрожащей, готовой вот-вот заплакать душе, когда так нелепо, но искренне надеемся мы все, что не забудем, никогда не забудем всех нилов и серафимов, пустыньки и монастыри, блаженных, студентов, учителей и краеведов…
Огромные старинные ивы, похожие на растрепанные стога, обрамляли удаляющуюся пристань, мерно и мощно колыхались их грузные кроны под начинающим бесноваться ветром; деревья тоже прощались со мною и приветствовали мою безрассудную отвагу и решительность, мою самоотверженную способность к подвигу. «Давайте ко мне, поплыли вместе куда-нибудь, поплыли далеко, к истоку!» — пытался я перекричать кромешный ветер, с размаху дубасивший меня перинами и подушками, но перекричать невозможно, рот сразу забивает воздушной плотью.