Чтение онлайн

Молодой исследователь-монах, бывший одновременно еще и наставником маленького Миши (Ми-шу, как он звал его), решил взять себе новое имя Фуцзюй и посвятить свою жизнь углублению и расширению искусства ушу, подобно древнему настоятелю из мифов.

Сейчас Фуцзюй был одним из столпов монастыря. Он преподавал монахам сразу четыре монастырских дисциплины: буддийское учение, медицинские знания, боевые искусства и гражданские законы сосуществования. До сих пор одной из высших похвал шаолиньских монахов может служить характеристика: человек, искушенный в четырех дисциплинах.

Практик и теоретик, Фуцзюй за последние двадцать лет далеко продвинулся в своих исследованиях, дав монахам обновленную, стройную систему ушу, значительно

углубив ее понимание как пути проникновения в самые сокровенные пространства внутреннего мира человека. В своих трактатах на личном примере учитель дополнил шаолиньскую школу большим разделом захватов, включая болевые захваты, заломы, надавливания на точки, которые реализуются через движения подражания животным – «летящий дракон», «резвящаяся обезьяна», «лягающаяся лошадь», «укус аиста», «удар головой барса». Он расширил учение легендарного Бай Юйфена, жившего, согласно хроникам, в XIII столетии и составившего в свое время трактат шаолиньского канона «Утонченные требования к пяти стилям». В нем описывается система боя на основе повадок пяти животных: тигра, леопарда, дракона, змеи и журавля. По сути, животные превратились в символы, где похожесть повадок приносится в жертву боевым аспектам. Опираясь на этот трактат, Фуцзюй усиленно разрабатывал два типа тренировки: развитие внутренних энергетических связей – «напитывание» от земли через ступни, а также тренировку сознания – приведение его в предельно спокойное, незамутненное состояние. Но больше всего не давала ему покоя легенда о Цзюэюане – ученике Бай Юйфена, который, будучи уже глубоким старцем, собрал монахов и воскликнул: «Мне кажется, я начал чувствовать истину боевого шаолиньского искусства, и сегодня я достигну через него окончательной внутренней реализации – „освобождения“». После чего от него вдруг распространилось яркое сияние, а затем свет внезапно потух. Изумленные монахи увидели, что на том месте, где только что стоял Цзюэюань, никого нет. Следуя вычитанным в хрониках наставлениям этого легендарного человека, Фуцзюй очень много внимания уделял психопрактике, повышая энергетику организма до немыслимо высоких пределов.

Конечно, мифы оставались мифами, но тем не менее учитель научился вводить сознание медитирующих в резонанс со Вселенной, заставляя организмы других, особенно больных людей подчиняться его воле, и, пользуясь своим интеллектом как передающим устройством, связывать их с Великим Космосом.

«А там… Кто знает… – думал Фуцзюй, – тайны Вселенной безграничны в своей полярности. Возможно, происшедшее с Цзюэюанем – не миф и не конец, а только начало чего-то нового, нам пока неподвластного… Пока…»

Заниматься с этими двумя русскими он взялся лишь потому, что они являлись друзьями Ми-шу, чьего отца он глубоко уважал и которому был многим обязан. К Михаилу, которого он воспитывал в его далеком детстве, Фуцзюй чувствовал привязанность. Он наблюдал у мальчика несомненно редкий дар управления энергетикой своего тела на подсознательном уровне, врожденного приоритетного высоконравственного начала и открытого, с незамутненной кармой – санскрит, канала двусторонней связи с Природой в ее глобальном вселенском понимании.

Двадцать лет назад он с большим сожалением расстался со своим маленьким учеником, видя в нем огромные перспективы. За прошедшие годы другого такого ученика, имеющего потенциальную возможность перенять на практике и даже в дальнейшем поднять его учение, вобравшее в себя также и учение чань, проповедуемое монахами монастыря, под его крылом не было. Шаолиньская школа алмазного созерцания и естественности останавливалась в своем развитии, не имея достойного, осененного Буддой проводника идей Фуцзюя.

Когда умирающего от газовой гангрены Муравьева в бессознательном состоянии каким-то чудом доставили в монастырь, Фуцзюй не удивился. Служение дхарме нейтрализовало в его психике центры, возбуждающие подобные эмоции. Но он, принявший изначально философию Бодхидхармы, сознавал, что все во Вселенной идет как и предписывал Первоучитель. Имя Бодхидхарма на китайском звучит как «Путидамо» или просто «Дамо». В предписаниях у Дамо ключевым постулатом «духовного проникновения» стало успокоение духа. Но вместе с тем Первоучитель предписывал «проникновение посредством действия», которое предусматривает четыре вида поступков: отсутствие мирских

стремлений, служение дхарме, воздаяние за зло и следование судьбе. Поэтому Фуцзюй просто отметил для себя: именно этот юноша и должен был прийти снова в монастырь, пройдя через горнило страшных жизненных испытаний, более подготовленный для принятия истины. Поэтому же он применил весь свой опыт, все свои знания, накопленные не только им, но и священными предшественниками, которые, передавая эстафету, озаренно пронзили молнией знаний столетние временные пласты, чтобы вырвать посланца судьбы у смерти. Учитель не удивлялся. Это и его судьба, и его дхарма.

А удивляться было чему! Только чудом можно было объяснить, что, претерпев столько испытаний, в принципе будучи вне закона, не зная языка, друзья нашли в горах именно тот монастырь, доставив сюда полумертвого, в бессознательном состоянии, Михаила.

Чудо, что самолет, посаженный в горах Михаилом за несколько сот километров от уничтоженного ими центра бактериологических исследований, не разбился вдребезги и не взорвался (благодаря пустым бакам), а друзья отделались легкими ушибами. Один только Михаил сломал правую ключицу. Чудом они выбрались из дворца тухао – какого-то сумасшедшего феодала, где по-настоящему они впервые оценили огромную пропасть между европейской цивилизацией и азиатским средневековым укладом жизни.

Пройдя после аварии несколько сотен километров по лесистым плоскогорьям Большого Хингана и уже спускаясь в долину, выбившиеся из сил друзья обнаружили на одном из пологих холмов группу строений, обнесенных каким-то подобием крепостных стен. Над воротами, напоминавшими своей кровлей пагоды, лежали два деревянных резных дракона. Михаил, приблизив к глазам полевой бинокль, засмеялся:

– Я думаю, что за этими стенами опасность нас не ожидает.

Действительно, картина открывалась достаточно убогая. В бойницы по бокам ворот выглядывали две деревянные пушки, жерла которых были стянуты огромным количеством железных обручей. Возле нескольких часовых, охранявших с кремниевыми ружьями на плечах эти допотопные орудия, лежали солидной горкой грубо отесанные каменные ядра. По-видимому, цивилизация достигала этих мест с большим опозданием.

Михаил, опасавшийся в основном погони японских войск или гоминьдановских отрядов, перестал бояться других противников, явно недооценивая подлость, жадность, азиатское коварство, в течение веков культивируемое среди высшего феодального сословия этих краев. Интуитивное ощущение опасности на этот раз подвело его. Сказывались усталость и досаждавшая травма.

Им были позарез необходимы лошади и продукты. Мешочки с золотым песком, которые они получили от покойного Кингоро, вселяли уверенность в благополучном исходе возможной сделки. И вскоре они, пройдя горбатый мостик, перекинутый через ров, предстали перед глазами местного тухао. Белые пухлые руки почтенного помещика, восседавшего, как на троне, в резном кресле под шелковым балдахином, покоились на вышитых золотом подушках. Кончики пальцев утопали в тонких, длинных, инкрустированных серебром футлярах-трубках, раскинутых веером.

Этими длинными ногтями, хранившимися в футлярах и являвшимися предметом особой гордости тухао, тот, согнув кисти рук, мог достать локтевые суставы.

– Наши спесивые бояре в Древней Руси, с предлинными рукавами, рекламируя свою бездеятельность, просто дети по сравнению с этим спесивым кретином, – хмыкнул Лопатин, оглядывая роскошный двор.

Посредине двора журчал фонтан, звонко падавший в рукотворный пруд с золотыми рыбками. На искусственных скалах, обрамлявших пруд, росли изумительной красоты карликовые деревья. По бокам трона лежали, высеченные уже из камня, драконы с львиными головами, грозно скалившиеся на пришельцев.

Маленькие, бегающие, заплывшие жиром глазки помещика недоумевающе смотрели на друзей. Он никак не мог понять: каким образом сюда попали европейцы, что им надо и какая сила стоит за ними.

Организовав в имении из своих приближенных достаточно большую банду хунгузов, он нещадно эксплуатировал местных крестьян и грабил ненароком попадавшие в эти края караваны купцов. Часть добычи он отдавал городским чиновникам и поэтому чувствовал себя в этих краях независимым господином.

В общем: его хунгузы грабили, крестьяне на его землях выращивали рис и опиумный мак, а тухао отращивал ногти.