Чтение онлайн

— Я не… — хотел было возразить Джованни, но аббат не слушал его.

— Тебе следует срезать кожу с кончиков пальцев, которыми ты посмел дотрагиваться до Господа! Нельзя, чтобы нечистые, скверные прикосновения марали Тело Христово! — дом Томазо неимоверным усилием воли остановил поток своих излияний.

Джованни видел, в какую глубокую бездну несчастья поверг он старика своим приездом, и чувствовал себя виновным в его страданиях.

— Я всегда соглашался со своим великим предшественником, отцом нашим и наставником святым Петром Дамиани, — уже спокойнее, почти избавившись от дрожи в голосе, продолжал аббат. — Белое духовенство находится в самом опасном положении. С одной стороны — высочайший долг священства, с другой — неисчислимые соблазны мира. Это все родственники твоей матери, из-за своего тщеславия заставили тебя… что еще можно было ожидать, в таком-то возрасте, когда так легко поддаться искушениям? О, священники, не принявшие монашества, столь близкие

к мирянам, этим воплощениям похоти, живущие в прямом соседстве с ними, в развращенном обществе, в котором так трудно, если не сказать вовсе невозможно, обрести спасение, как же можете вы избежать испорченности? Несчастный. Кто человек, прельстивший тебя? Не тот ли, который ждет снаружи?

Джованни удивился, что отшельнику известно о рыцаре, оставшемся за воротами.

— Нет, это просто воин, для охраны, — ответил он чуть покраснев, так как верный Уильям Фиц-Готфрид был приставлен к нему его любимым де Бельваром, но Джованни, конечно же, не собирался вдаваться в объяснения.

— Вот! — вдруг встрепенулся аббат. — Вот она, истина! Ты пришел ко мне с красивыми теориями, якобы оправданный и обеленный, но когда разговор обернулся от слов к делу, когда я спросил тебя о конкретном человеке, ты тут же принялся скрываться и юлить. И тем ты выдал себя, ты стыдишься своего греховного состояния! Совесть твоя не позволяет тебе открыто похваляться своим падением!

Ясно, проговорил Джованни, не скрывая досады, — вы возводите на меня напраслину, приписываете мне то, что я не думал, не говорил и не делал, а потом хотите, чтобы я лицемерно покаялся в этих несуществующих прегрешениях?

Как так несуществующих? наклонился вперед аббат за своей решеткой. — Ты ко мне приехал со вполне конкретным грехом. Самым что ни на есть настоящим и при том тяжелейшим грехом.

— Дом Томазо, — Джованни невольно отступил, словно опасаясь отравиться, если он станет и дальше вдыхать воздух, в котором прозвучало такое множество грязных слов, — я приехал к вам поговорить о серьезных вещах, изложил свою теорию и выслушал в ответ ваше мнение. Все, больше мне не о чем с вами разговаривать, вы не выдвинули ни одного возражения в ответ на мои слова, вы просто прикрылись голым авторитетом церкви, а я не бессмысленное животное, которое водят на поводу, да, как же еще назвать авторитет, как не поводком? Подобно тому, как глупых животных тащат за собою, и они не ведают, куда и почему, так и большинство людей дают вести себя в путах опасных верований, ссылаясь на авторитет того, кто эти верования записал. Я виновен в наших глазах уже только потому, что не желаю быть пленником животной доверчивости и считаю себя вправе знать, почему мне должно поступать каким-либо образом, или не поступать так, иначе говоря, я думаю, что делаю, для чего еще Господь дал мне разум, кроме как для того, чтобы им руководствоваться?

— Наивный! — воскликнул аббат. — Ты столь же наивен, сколь и злосчастен! С чего ты решил, будто тебя ведет разум? Твое желание руководит тобою. Ты тут разглагольствуешь о поводках, а сам в то же время ходишь на веревке дьявола, он тебя за нее дергает через твою похоть, а ты бежишь туда, куда ему, врагу рода человеческого, угодно. Потом же, в своем ослеплении, в своей гордыне, ты воображаешь себе, что поступаешь по разуму. Ты еще слишком молод, чтобы самому теории разводить. Остерегись, у тебя молоко на губах не обсохло, а ты не говоришь, как все нормальные люди, ты вещаешь, как будто в твоей бедовой голове беспрерывно рождаются вечные и абсолютные истины. Мальчишка! Кем ты себя вообразил? Пророком? О, остерегись, дьявол силен, дьявол хитер, куда хитрее тебя, жалкий ты человечишко. Тебе в одиночку с ним не совладать, и то, сколь низко ты пал, свидетельствует о твоей малосильности. Обратись к настоящей истине, к божественной правде, возьми Библию, читай ее, там ты найдешь ответы на все вопросы, читай, размышляй и молись, вот тогда ты обретешь способность созерцать, и может быть, тебя осенит Божья благодать. Те обольщайся, без усилий не достичь совершенства истинного познания!

— Вы поминали Отцов Церкви, так один из них, святой Августин, много уважаемый авторитет, сказал, что сколько не читай Библию без любви, все равно ничего не поймешь, бесполезно, а имея любовь, как угодно понимай, все равно будешь прав, — запальчиво заявил Джованни.

— Опять ты про любовь, да какая там у тебя любовь? — проворчал аббат, устало проведя рукой по лицу, спор утомлял старика. — Почему по-твоему мерзость эта, грех твой, который и назвать-то стыдно, осуждается в Библии неоднократно, и в Ветхом, и в Новом Заветах? Тебе цитаты привести? Думаю, они тебе и так прекрасно известны.

— О, не сомневайтесь, дом Томазо, — с того момента, как аббат заставил Джованни защищаться, он становился все более и более невыносимым, понимал, что следовало бы оставить отшельника в покое, и именно так и поступил бы. Если бы речь шла только о нем, о его достоинстве, он безропотно снес бы любые поношения, но Джованни пришлось отстаивать свою любовь, и потому он не мог покинуть поле боя. — Если уж мы говорим о цитатах,

тогда не соблаговолите ли объяснить мне, достопочтенный дом Томазо, каким образом ваше утверждение, будто половое сношение оправдывается исключительно зачатием новых верных, согласуется с евангельским: «Бог может из камней воздвигнуть детей Аврааму»?

— Все ты валишь в одну кучу, — аббат против своей воли ощутил весьма чувствительный укол самолюбия, его привыкший к спокойствию дух раздражало упорство, проявляемое Джованни, раздражала и невозможность сразить этого нахального юнца убедительными, неоспоримыми доводами, дому Томазо никогда за всю его долгую жизнь не осмеливались возражать так резко. — В Библии не все следует понимать буквально, — принялся объяснять он, набравшись терпения, — одни пассажи полны символизмом и иносказаниями более, нежели другие, как, скажем, притчи или истории, рассказанные для нашего назидания в Ветхом Завете. Возьми, например, предписания служить Богу жертвоприношениями — здесь следует искать более глубокий смысл. А вот законы нравственного поведения не требуют иного толкования, кроме как буквального, более того, вредно толковать моральные наставления, данные в Библии. Ох, что бы получилось? Иносказательная нравственность? Лучше уж сказать — и вовсе ее отсутствие. Или ты решил изобрести свой собственный моральный закон, идущий в разрез со Святым Писанием? Ну так это настолько очевидное заблуждение, что и говорить о том излишне, неужели ты не понимаешь? Побойся Бога, мальчик, не посмеешь же ты утверждать, будто ты, ничтожный смертный с затуманенным грехами сознанием, прельщенный лукавым, опустившийся на самое дно человеческой скверны, именно ты понимаешь Бога как-то особенно верно и правильно, а вся католическая Церковь веками заблуждается?! Человек не может доверять себе безоговорочно, ибо наш разум слишком слаб, чтобы без помощи благодати постичь истину. Ты слишком возносишься, я устал повторять тебе: отбрось свою гордыню, открой сердце Божьим наставлениям и прояви смирение перед Его волей! Моральный закон — та линейка, которая дарована нам Господом для того, чтобы мы мерили ею все свои помышления, не то что поступки, ибо человеку требуется руководство, иначе мы все заблудимся, не зная, что верно и праведно, а что неверно и грешно. Если ты еще считаешь себя христианином, тебе должно признать свои грехи, раскаяться в своих заблуждениях и примириться таким образом с Церковью.

По мере того, как аббат входил в раж увещевания, глаза Джованни наполнялись слезами отчаяния.

— Имеющий любовь не нуждается в законе, — произнес он, срывающимся голосом.

— Да, любовь больше закона, — подхватил аббат. — Любовь превышает закон, но любовь не может противоречить закону!

— Так вы поделили, где любовь, а где нет, правильником закона? И все, что против закона — не любовь? — пробормотал Джованни задумчиво, едва слышно. — А по закону все осуждены.

— Чем же еще ты прикажешь руководиться? По-твоему, надо закон отбросить? — продолжал аббат. — Тогда каждый грешник и преступник: вор, убийца, прелюбодей, станет любовью оправдываться! Какой произвол настанет без закона! Сущий Содом!

Джованни судорожно вздохнул, от него требовали отречения, требовали признать любовь не любовью, убить в себе любовь, склонившись под властью закона, и он на мгновение допустил в душе подобную возможность, ему сделалось дурно, пришлось схватиться за решетку, чтобы не упасть, лишенный любви мир начал рушиться, Джованни в ужасе заглянул в глаза всепоглощающей смерти, всеобщего конца, на чахлом деревце рядом с ним пожухли, почернели, словно от внезапно налетевшего пламени, все листья, а бедная птичка, шуршащая в ветвях, упала на землю замертво. Джованни сморгнул слезы, прогоняя жуткое видение.

— Замысел дьявола, — он поднял глаза на своего старика-деда, уважаемого аббата отшельнической обители. — Существование без любви возможно только в аду, а вы законом изгоняете любовь из мира. Вы поставили закон выше любви. Тогда у вас, получается, и Бог под законом, — Джованни горько усмехнулся. — Ваш бог — закон! — он отступил от решетки. — Прощайте.

— Не обманывайся! — прокричал ему вслед аббат. — «Ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники Царства Божьего не наследуют!»

Джованни уже не слушал его, он постучал в дверь привратника, чтобы его выпустили, и ушел, не попросив аббатского благословения.

Вернувшись в Рим, Джованни сразу отправился в город Льва, папскую резиденцию. Он не торопился более, жажда деятельности покинула его, перед ним расстилалась серая равнина ожидания — он не знал, сколько придется жить ему без любимого: впереди безрадостной вереницей протянулись месяцы, возможно, годы, и, не допусти Господи, вся жизнь. Джованни просто требовалось занять себя чем-то, так почему бы не силфорским делом, хотя судьба жалоб на него в Курии давно перестала интересовать его, разобраться с ними не казалось совсем уж пустой затеей, в конце концов, ему предоставлялась возможность раз и навсегда отказаться от своей епископской власти.