Чтение онлайн

— Мы так давно не занимались, я соскучился по нашим урокам. Хорошо бы было их возобновить.

— Да, Гийом, — согласился Джованни.

Де Бельвару больше нечего было добавить, через некоторое время он опять начал:

Жаль, что мои девочки в Честере, мы тут так славно устроились, они бы нам сейчас спели, сплясали.

Да, Гийом, — вновь согласился Джованни. «Если бы я сейчас пересел к нему на постель, обнял бы его, принялся целовать, опрокинул на постель, он бы так же согласился?»

У де Бельвара дух захватило, едва он представил себе, как бы все это случилось. Джованни сидел, обхватив колени руками, рассеянный, задумчивый, граф замечал время от времени странное выражение в его глазах, словно взыскующее ответ на некий вопрос. «Только не сейчас.

Именно потому, что Жан не найдет в себе сил сопротивляться, не станет перечить, — остановил себя де Бельвар, — это должно быть насилие». Граф встал, не в силах выдерживать дольше столь близкое присутствие желанного, любимого, обожаемого и столь доверчивого его милого, маленького Жана, сказался уставшим и пожелал Джованни спокойной ночи дрожащим голосом.

Джованни проводил его тоскливым взглядом,

спрашивая себя, что произошло с Гийомом: он переживает, но предпочитает молчать, зачем-то пытается скрыть свои страдания, так отдалился в последнее время. Конечно, Джованни понимал: это напрямую связано с внезапным отъездом Гийома в Честер, с теми словами, что он сказал тогда перед уходом. «Он считает, я стану сожалеть», — думал Джованни и не знал, как ему быть. Возможно, стоит признаться Гийому в любви и так разрешить все его сомнения. Возможно, но уместно ли, нужно ли? Особенно теперь, когда он такой отчужденный. И потом, Джованни чуть не убили из-за того, что Гийом оставил его одного, а когда вернулся — скрывался здесь, в Стокепорте, вместо того чтобы без промедления явиться в Силфор. «Я весь извелся без него, а он был рядом, как он мог?» — Джованни испытывал досаду. Ему ничего не оставалось, кроме как улечься спать раньше обыкновенного, но уснуть никак не получалось. Он вертелся в кровати; стоило устроиться как-нибудь, опять оказывалось неудобно.

За тонкой перегородкой и красивыми портьерами, затканными сценами охоты и турниров, лежал без сна в своей постели де Бельвар. Он прислушивался к шуму внизу. Мывшиеся рыцари, верно, устроили там настоящий бедлам. Потом все постепенно стихло, на замок Стокепорт опустилась темная ноябрьская ночь. Возбуждение не оставляло де Бельвара. Он вновь прислушался. Джованни, кажется, возился, потом стих, скорее всего заснул. Граф подумал, насколько лучше было бы застать его спящим. «Если не сейчас, то когда?» — спросил он себя и поднялся с постели. Главное — не дать ему возможности согласиться. Де Бельвар крадучись подошел к перегородке — все тихо. Он откинул край ковра и вошел.

Джованни не спал, он приподнялся на кровати, увидев графа. Де Бельвар не позволил ему спросить, что случилось, закрыв ему рот ладонью. Джованни, перепутавшись от неожиданности, принялся отбиваться. Де Бельвар прижал его к постели всем своим весом, вытащил из-под себя разделявшее их одеяло. Джованни пинался, пытался своими слабыми руками оторвать от лица руку графа. Де Бельвар задрал на нем рубашку, перевернул лицом вниз и еще крепче зажал ему рот, так, что Джованни даже голову повернуть не мог, и сопротивляться сделалось неудобно, да и силы оставили его. Де Бельвар раздвинул ему ноги коленями, пытаясь проявлять осторожность, попробовал сначала пальцем. Джованни весь сжался. Де Бельвар едва не отказался от своего замысла, меньше всего на свете хотел он причинить своему любимому боль, но делать нечего, насилие есть насилие, у него даже слюны не было — во рту пересохло. Постепенно, потихоньку, неудобно, борясь с самим собой, со своей нежностью, де Бельвар овладел Джованни. Джованни вскрикнул, цапнул его за пальцы. Граф остановился, полежал, давая Джованни привыкнуть, потом начал двигаться едва-едва, рука де Бельвара на лице Джованни сделалась мокрой от слез. Вопреки ожидаемому, вопреки всему де Бельвар достиг пика наслаждения, отпустил Джованни и лег рядом. Джованни скулил в подушку. Де Бельвар обнял его, и Джованни прижался к нему, рыдая как обиженный ребенок. Наконец можно было проявить ласку, граф гладил его, целовал в спутанные волосы, пока Джованни не уснул.

Де Бельвар мог бы поклясться хоть на Библии, хоть на Святых мощах — это было насилие, безусловное насилие.

Граф не мог спать, множество мыслей и чувств осаждали его. Он ощутил, как слезы жгут ему глаза — слезы жалости к маленькому Жану и ненависти к самому себе. Но затем он постепенно успокоился, горе потихоньку начало отступать, пока новое восторженное счастье совершенно не затмило его. Какая радость могла сравниться с тем, что Джованни лежал в его объятиях и тихо посапывал во сне?! Такая умиротворяющая близость и полное, безграничное доверие. Де Бельвар наконец-то был свободен. Он мог отныне не беречь Джованни от себя самого, кончилось невыносимое разделение его личности, разрезанной, разъятой на две половины, жаждущей и запрещающей, теперь Джованни стал поистине «его» Жаном. Но какой ценой? Ценой страданий любимого. А все из-за этой странной морали, внушенной де Бельвару с детства, что все телесное — грязь. «Почему?» — почти в отчаянии спрашивал он себя и не находил ответа. Насколько было бы лучше естественное развитие их отношений, если бы он мог позволить себе ухаживать за Джованни со всем уважением, какое он к нему искренне питал, со всей нежностью, на какую только был способен. Но его любовь к Джованни строго запрещалась, мораль требовала бороться с такой любовью, «убей змею в зародыше, иначе она пожрет тебя», — твердилось из проповеди в проповедь. О, почему, зачем столько страданий? Из-за этого он бежал в Честер, утратил покой, не мог ни спать, ни есть, пока не понял наконец, что от себя не убежишь. Из-за этого, вернувшись, запер сам себя в Стокепорте, тем самым подвергнув Джованни смертельной опасности. Для чего? Ради чего? Джованни учил его, что, совершая грех, мы остаемся ни с чем, лишь разочарование и угрызения совести, сатана всегда обманывает, но граф страдал только от осознания совершенного давеча преступления — противоестественного начала их отношений, впереди же он видел только счастье. Раз дьявол всегда обманывает, а де Бельвар получил наконец именно то, к чему стремился, как же тогда его любовь оказывается греховной? Граф промучился так всю ночь до рассвета.

Джованни проснулся рано. Едва он сделал первое движение, как де Бельвар вновь принялся гладить его, целовать. Джованни приподнялся на руке и внимательно посмотрел на графа своими темными серьезными глазами. Де Бельвар обнял его, прижал к себе.

— Простите меня, простите меня, сволочь такую, — произнес он со слезами в голосе, — я так люблю вас, милый мой, маленький мой. Я вас никому не отдам,

никуда не отпущу. Вы отныне принадлежите мне, вы в моей власти. Счастье мое, жизнь моя! Вы никуда не поедете, даже если и захотите. Вы мой пленник. Слышите, вы ни в чем не повинны, я овладел вами, я удерживаю вас своей волей.

— Так все поэтому? «Своей волей»? Глупенький! Ваша воля, Гийом — моя воля. Я желал того же, что и вы, — ответил Джованни.

— Да что вы могли желать? Что вы понимаете в своей невинности, девственник? — скептически возразил де Бельвар.

— Ну, я не с Луны свалился, — хмыкнул Джованни. Де Бельвар не мог не улыбнуться на это заявление.

— Я же люблю вас, Гийом, люблю больше жизни, — продолжал Джованни. — Вы, если б захотели, могли бы разрезать меня на кусочки и скормить собакам, я не стал бы любить вас меньше.

— Но я тоже люблю вас, Жан, поэтому я не хочу, чтобы вы оказались со мною в Аду! — с жаром произнес де Бельвар.

— Опять вы глупость сказали, Гийом. «Люблю», и тут же Ад. В Аду нет любви, милый мой, дорогой, самый лучший на свете, — Джованни крепче прижался к де Бельвару. — Для меня Рай не Рай без вас, и Ад с вами — настоящий Рай.

— Люди говорят, это мерзость, это запрещено Богом, — мрачно произнес де Бельвар.

— Да. Бедные, несчастные люди, — вздохнул Джованни, и де Бельвар удивился его спокойствию. — Я скажу вам все, о чем я передумал за последнее время, — Джованни вновь приподнялся на локте и подпер голову рукой. — Когда люди передают, что сказал Бог, что сделал Бог они имеют в виду Библию, так в Библии сказано. Я читал Библию, Гийом, и я верю, что это необычная, если хотите, удивительная книга, богодухновенная, согласен, но написал ее не сам Господь, разумеется, она написана посредством людей, и о людях, о Господе в Библии очень мало, разве что Евангелия. Люди же всегда одинаковы, такие же как сейчас Они писали то, что считали нужным, и в одних книгах Библии порицали провозглашенное в других, выдавая свою переменчивую волю за божественную. Ведь это так свойственно человеку, Гийом, творить Бога по своему образу и подобию. — Джованни помолчал немного и вновь вздохнул, тяжелее прежнего. — О, Гийом, люди, ссылающиеся на Библию, забывают заповедь, которая в Библии же и содержится: «Не сотвори себе кумира». Утверждение, основанное на авторитете — не доказательство, надо знать, почему сказано то или иное. А как обстоят дела в реальности, эти ваши люди, которые говорят, и понятия не имеют, настолько Библия сложна и противоречива. Зачем тогда трактовать ее исторически, аллегорически, тропологически, согласовывать Ветхий Завет с Новым? Не ради же того, чтобы выхватывать из контекста цитаты и швыряться ими ради красного словца, лишь бы заявить что-либо от имени Бога. Книга Книг, достойная всяческого уважения — пусть. Тогда хотя бы воздавали ей должное, относились к ней с подобающей серьезностью и осторожностью. Трактовать Библию самому сложно, боязно, вдруг чего не так поймешь, оттого твердят: «Пусть церковь учит». А они станут бездумно повторять вслед за другими, — Джованни передернул плечами. — Лень духовная, вот главная учительница жизни человеческой.

— А любовь, Жан? Как делится любовь на неземную, духовную и человеческую, плотскую? Ведь мою любовь к вам и любовью-то не называют, почитают грехом, зовут не иначе как похотью да вожделением, — спросил де Бельвар.

— Когда вы говорите мне о своей любви, я вам верю. Вы действительно меня любите, но понимаете ли вы сами, что такое любовь, Гийом? Принято называть любовь чувством, но это неправда, или того смешнее, вернее, это было бы так смешно, если б не было так грустно, невесело усмехнулся Джованни, — любовью обзывают вожделение и похоть, которые вы только что поминали. Любовь — великий Божий дар, это сила, соединяющая и особым образом смешивающая, то есть связывающая любящих друг с другом, она побуждает любящих принадлежать не самим себе, но возлюбленным. Вот что есть истинная любовь, это не я придумал, это у Дионисия Ареопагита в трактате «О божественных именах». А те, кто путают любовь с похотью или вожделением, грешат против Духа Святого, который нам любовь дарует, ибо Сам Бог есть любовь. Влечения плоти разделяют, вместо того, чтобы соединять, как то делает любовь. Похоть — это стремление удовлетворить свое желание, только свое, здесь нет места другому, который из личности превращается лишь в средство, здесь каждый сам за себя. Вожделение — прельщение плотью. Обладать плотью, тешиться плотью, не обращая внимания на душу, вот его кредо, это унизительно для человека. Мне такие отношения отвратительны, Гийом, они поистине греховны. Удивительно, отчего это их называют любовью, говорят: «они предались любви», «так осуществилась их любовь». Какие неуместные, ложные выражения, разве так можно сказать о силе?

Неумение различить единение в любви истинной от разъединяющих увлечений плоти и привело к осуждению всего телесного. Сами судите, Гийом, как я могу, будучи преданным вам всею душой, хранить для себя свое тело. Сколь больше вечная душа, нежели бренное тело, что, лишись оно души, лишь тлен и грязь. До какой степени низости надо дойти, чтобы плоть управляла человеком, а душа оказалась свергнута со своего престола и превратилась бы из повелителя в раба. Ведь тело — только орудие души, видели вы когда-нибудь, чтобы оно самовольно что-то совершало, само чего-то желало? Я не могу себе такого даже представить, моему телу не остается ничего иного, кроме как подчиняться велениям моей души. Никогда я не понимал апостола Павла, у которого плоть хочет одного, а дух другого. Кажется мне, это поистине дьявольский замысел — разделить человека на душу и тело, внушив ему, будто они противоположности, честное слово, «разделяй и властвуй». Человек создан Богом с составной субстанцией, он тварь телесно-духовная, и пытаться отречься от неразрывной части себя или безумие, или преступление. Отвергая плоть, все силы бросают на борьбу с самими собой, и вместо, казалось бы, уготованного ему отвержения и презрения тело оказывается в великом почете, от его состояния начинает зависеть, странно вымолвить, спасение души, как будто мы потащим на посмертный суд свои тела, словно родичей, призванных клясться в нашей невиновности. Так к телу начинают относиться по-духовному, а к душе по-телесному. Только сатана мог такое устроить, чтобы легче уловлять замученных раздором людей. Сказано ведь самой Воплощенной Истиной: «Дом, разделившийся сам в себе, не устоит».