Мемуары
Шрифт:
И все же я не унывал: "Да, я сижу в тюрьме, но не в фашистской, не в американской, а в своей, родной, советской!" Мой следователь - не садист-палач, а настоящий новый интеллигент, начитанный Марксом, Энгельсом и даже Гегелем как их предшественником-источником, он все поймет и восстановит справедливость, освободит меня из-под стражи и поможет мне нелегально вывезти жену с детьми из Италии в СССР. С виду это был приятный вдумчивый старичок, седой, как лунь. Он внимательно выслушал мои показания и обещал "наказать виновных" в моем позоре. Я тотчас воспрял духом. О, как наивен я был!
Две недели меня не водили на допрос, а затем вызвали для очной ставки.
Этот старый развратник так возбудился моим описанием домогательств "служанки", что тотчас отозвал лейтенанта Фаину Хабибулину из Палланца
Не оставалось сомнения: влюбленная парочка только и дожидалась, когда за мной закроется дверь, чтобы тут же броситься друг другу в объятия. При всем при этом Фаина вела себя вызывающе-нагло. Она бросала на меня высокомерные взгляды победительницы, явно наслаждаясь своим реваншем. В своей скабрезной наглости она дошла до того, что когда старый козел следователь опустил глаза в материалы дела, одним быстрым движением расстегнула пуговицу на гимнастерке, расправила плечи, откинулась сведенными лопатками на спинку стула и показала мне белеющую в сумраке образовавшейся бреши нескромную выпуклость ничем не стесненной груди, отмеченную, как орденом, лиловым засосом величиной со зрелую сливу. В тот самый миг я отчетливо осознал, что нескоро выйду на свободу.
Следствие не шатко не валко тянулось полгода. Долгими темными вечерами в одиночной камере я развлекал свой мозг гаданием, что мне можно по большому счету инкриминировать. Изнасилование в зачет не шло, потому что подпадало под статью о неуставных взаимоотношениях, по которой никого не судили, дабы не марать чистого облика Чекиста. "Чернуха" тоже, говоря тюремным языком, "не канала": версия о ней не подтверждалась моими мемуарами, которые я старательно крапал под надзором. Теоретически с учетом моей биографии меня можно было обвинить в чем угодно, начиная с покушения на Ленина и заканчивая идейным вдохновлением ЦРУ, но даже в темные времена культа личности следователю нужно было подшивать в дело какие-никакие документы. В поиске компромата на меня неугомонный старикашка следователь проявил немалую прыть: он выискал две ветхие бумажки, каждая из которых сама по себе была совершенно невинной, но в совокупности они составляли криминальный тандем. Первая из них была выдана песчанобродским советом крестьянских депутатов на имя "таварiщ Алъксандр Макаренко", а вторая - берлинской мэрией на имя "Нerr Walter Schellenberg". Обе они свидетельствовали о моем вступлении в брак...
Да, представьте себе, моральный изувер следователь не нашел ничего лучшего, как "шить" мне, легендарному советскому разведчику, мелкоуголовную статью "многоженство"! При этом он еще и намекнул мне, что если я буду отпираться, то в материалах дела будут отражены "отягчающие обстоятельства": моей первой женой была дочь лютого врага советской власти Нестора Махно, а разрешение на второй брак я получил от моего непосредственного начальника Юстаса, который был разоблачен как иранский шпион, в молодости служивший евнухом в шахском гареме (под руководством этого "морального разложенца" я и встал на "зыбкий путь двоеженства").
Свершившийся суд был поистине "самым гуманным в мире": военный трибунал не только признал заключенные мной в прошлом браки недействительными, но и обязал меня жениться на гражданке Хабибулиной, якобы ожидавшей от меня ребенка. То есть, ребенка она действительно ожидала, о чем и свидетельствовало прилагаемое к делу заключение гинеколога, но в этом заключении, разумеется, не было сказано, кто есть настоящий виновник щекотливого положения пострадавшей. Да и сроки зачатия были искажены.
Короче, без меня меня женили! И не только женили, но еще и припаяли в качестве свадебного подарка три года исправительных работ в лагере общего режима. Но и это еще не все. Комбинация, разыгранная следователем, была поистине многоходовой. После того, как меня отправили рыть тоннель под Беринговым проливом (был такой грандиозный проект - проложить железную дорогу из России в Америку), мою молодую
жену арестовали как "чэ-сэ-вэ-енку" - члена семьи врага народа. Стоит ли говорить о том, что следователем по ее делу был все тот же прыткий старичок! А само следствие длилось вплоть до моего возвращения с зоны.На свободу я вышел отцом-героем: жена умудрилась родить за время моей отсидки трех девочек. Причем записаны эти "три сестры" были на мое имя:
следователь задним числом оформлял моей жене свидания со мной именно на "роковые дни". В результате все было шито-крыто, и когда я попытался развестись, гражданский суд отказал мне в разводе.
Лишь XX съезд партии положил конец этому сексуально-уголовному беспределу. Особым решением Специальной комиссии при Комитете партийного контроля я был полностью реабилитирован и разведен. Следователь, допустивший по моему делу грубое нарушение норм социалистической законности, был отстранен от занимаемой должности. В виду преклонного возраста он был освобожден от уголовной ответственности и с учетом прошлых заслуг перед партией и правительством назначен директором комсомольско-молодежной стройки Целинограда.
Омрачало мое положение лишь то, что по досадному недоразумению Спецкомиссия КПК не освободила меня от выплаты алиментов за троих детей.
После отсидки я работал сторожем-смотрителем законсервированного районного бомбоубежища на мизерной ставке, и мое финансовое положение с учетом вычетов из зарплаты было весьма плачевным. Денег едва-едва хватало на аренду комнаты в коммунальной квартире, и на пропитание практически ничего не оставалось. Не в силах свести концы с концами, я отказался от комнаты и переехал на ПМЖ в бомбоубежище, которое в шутку прозвал "бомжеубежище". По сравнению с коммуналкой это был просто рай:
400 квадратных метров жилой площади, пять душевых и десять туалетов все на одного человека! К тому же, мое бомжеубежище находилось в глухом, но живописном уголке Сокольнического парка, откуда было рукой подать до тенистых лиственничных аллей, благоухающего розария, летнего театра, эстрадной площадки, комнаты смеха, тира и прочих прелестей индустрии развлечений. Все свободное время я проводил в прогулках по парку, и в свою бетонированную берлогу возвращался, как правило, далеко за полночь:
слишком неуютно мне было одному на ее необъятных просторах, где от кровати до туалета полста шагов.
Со временем у меня появились друзья из местных ветеранов - бывших фронтовиков. Точнее, это теперь они ветераны, а тогда им, как и мне, было по сорок с небольшим. Я с ними частенько пил пиво в кафе "Сирень".
Они вспоминали свои боевые подвиги, а мне приходилось отмалчиваться: не рассказывать ведь этим простым заводским работягам, как я инспектировал развед-резидентуру рейха в Мадриде или вел двойную радиоигру с Англией!
Однажды я, правда, до такой степени налакался пива, что не вытерпел и выложил своим приятелям историю соблазнения подружки Гитлера - они ржали надо мной, как ненормальные. После этого мне дали кличку Фон-барон, с намеком на знаменитого сочинителя невероятных историй.
Так я беззаботно прожил почти год, пока не познакомился на катке с молодой очаровательной девушкой. Наша встреча произошла при необычных обстоятельствах: я в нее случайно врезался на коньках, когда она в сапожках шла по льду с большим фибровым чемоданом. Упав, она ушибла бедро, и я, как истинный джентльмен, отвел ее в свой дом-крепость, чтобы сделать ей свинцовые примочки, потому что, по ее рассказам, у нее был не муж, а "ревнивая скотина", придиравшийся к малейшей царапине на теле порабощенной жены. Я так увлекся этой румяной барышней с тонкой прозрачной кожей и пухлыми ножками, что даже не спросил, как она оказалась на катке с чемоданом. Наутро Нина - так ее звали - поклялась мне в вечной любви и заявила, что уходит от мужа, чтобы "связать со мной свою судьбу". Оставалось только забрать вещи. Муж был на работе, и мы поехали за ее пожитками на Преображенку. Ключа у нее с собой не было, и мне пришлось залезть по водосточной трубе в форточку, чтобы открыть дверь изнутри. "Пожитки" оказались не такими уж и скромными: килограмма два столового серебра, хрусталь и старинные иконы. Все это мы по-быстрому уложили в четыре чемодана и перевезли на такси в новое "семейное гнездышко".