Чтение онлайн

Всё то время, пока длились междоусобные потрясения, Чарторыйские не покидали Варшавы. Сильный русский гарнизон, постоянно там находившийся, надёжно защищал старцев от выходок конфедератов и их самоуправства. В то же время, постоянное пребывание в столице давало им основание заявлять русским послам:

— Какие же мы конфедераты — ведь мы всё время с вами!..

Конфедератам же они говорили, что не имеют возможности их поддерживать, ибо находятся, практически, в руках русских, не выпускающих их, якобы, из Варшавы... Благодаря их регулярным сношениям с конфедератами, отряды этих последних, шнырявшие по всей стране, щадили имения князей Чарторыйских...

В

этом же 1769 году руководители барской конфедерации опубликовали два акта, особенно остро нацеленных против короля.

Первый из них был подписан Красинским, маршалом конфедерации для земель короны, в турецком лагере в Варне 9 апреля. В акте провозглашалось междуцарствие, а избрание Станислава-Августа королём объявлялось недействительным. Осуществить этот акт на практике поручалось Паку, маршалу конфедерации для Литвы, которому, поскольку он находился на польской земле, было легче распространить действие акта на всю страну.

В соответствии с этим актом Красинского, Пак подписал 9 августа в Конечной, маленькой польской деревушке на границе с Венгрией, второй акт, где не только вновь провозглашалось междуцарствие, но и звучал прямой призыв расправиться с королём — то ли в открытом бою, то ли путём убийства, — если он будет продолжать держаться за трон.

Говорили, что подписывая подобный акт, Пак не следовал собственным своим чувствам, а лишь повиновался большинству совета конфедерации, его окружавшего, особенно же давлению главного казначея Весселя — того самого, которого король, будучи ещё частным лицом, спас на сейме избрания от позора и наказания за то, как распоряжался он доходами Польши во времена Августа III...

Что же касается самого Пака, то он по рекомендации короля получил, в своё время, место в военной комиссии Литвы — при её организации. То был человек, выделявшийся своей образованностью на фоне обычного тогда для Польши среднего уровня. Он несомненно обладал более светлой головой, чем его соратник Красинский — к сожалению, величайшее тщеславие и гордость затемняли этот свет. Пак воображал себя глубоким политиком, но на многих встречах проявил себя скорее педантом, чем деятелем поистине искусным.

В остальном он имел глупость, наряду с другими, приписывать королю несправедливости, чинимые Россией, и страдания польской нации — как их следствия; он надеялся также на гораздо более действенную поддержку со стороны Франции и Австрии, чем та, что Франция могла, а Австрия хотела оказать барской конфедерации.

Капитулировав в Несвиже вместе с Карлом Радзивиллом, Пак дал слово не выступать более против русских, затем нарушил его и, предвидя, каковы могут быть последствия, если он будет пленён вторично, держался всё время поблизости от границы с Венгрией, куда и скрывался, как только к месту, где он находился, приближались русские войска. Многие акты и приказы Пака помечены названиями поселений, расположенных на венгерской территории.

Венский двор потакал этой игре. В первые годы русско-турецкой войны Австрия радовалась, казалось, наблюдая за тем, какие сложности доставляет России барская конфедерация. По сути, венский двор весьма ревниво следил за тем, как Польша, мало-помалу, превращается в русскую провинцию. Австрия даже поддерживала в турках надежду на то, что она присоединит свою армию к турецкой, чтобы возместить ущерб, нанесённый русскими победами. Она дошла до того, что пообещала это туркам письменно — и турки заплатили за этот договор миллион секинов золотом...

Вскоре, однако, мы увидим, что Вена резко изменила свой политический курс.

Прежде чем перейти к этой новой эпохе, необходимо дать читателю

возможность составить себе точное представление о ситуации, в которой находились король и нация в 1770 году.

Ничто не сможет выполнить эту задачу более точно и с большей достоверностью, чем копии многочисленных депеш короля, адресованных как раз в это время Псарскому, его представителю в Петербурге, а ещё того лучше — копии писем короля императрице...

Копия письма короля императрице от 21 февраля 1770. «Государыня, сестра моя!

Настоящее моё письмо посвящено теперь уже не бедствиям всей Польши и каждого её жителя — детали этой картины должны быть вашему императорскому величеству известны по многочисленным памятным запискам и нотам, вручавшимся, одна за другой, вашим министрам в Петербурге и в Варшаве.

Разумеется, я умоляю ваше величество принять их во внимание и как можно скорее помочь нашим бедам всеми возможными на нынешний день лекарствами и самыми строгими приказами вашим генералам. Разумеется, крайности, до которых доведён я сам, доходят до того, что, спасая последние остатки своего состояния, я вынужден был распустить часть моей гвардии, которую я содержу на собственные средства, поскольку государственная казна истощена... Всё это так. И всё же не этим заняты в настоящий момент все мои мысли, а делом более важным и значительным.

Посол вашего величества сказал мне: единственный способ покончить с вашими бедами — это засвидетельствовать моей государыне, что вы стремитесь быть заодно с ней в советах, в поступках, в средствах, во всём и всегда. Нет ничего, что лучше совпадало бы с моими желаниями, к чему я приступил бы охотнее — и мне показалось наиболее естественным адресоваться непосредственно к вам, Мадам, с надеждой, что всё это станет осуществляться постоянно.

На свете нет никого, кому бы я был обязан больше, чем вашему императорскому величеству, а также никого, кому бы я предпочёл быть обязанным. Никто не умеет так внимать правде, как вы, и никто лучше вас не осведомлён о свойственной мне правдивости.

Вот почему я предполагаю, что, изложив вам совершенно откровенно свои пожелания и представив вам вещи так же ясно и просто, как они видятся мне, я могу надеяться, что вы всегда будете мне только благодарны за это.

Я хотел бы, чтобы в Польше уже вскоре воцарились мир и стабильность. А этого не случится, пока нация недовольна. Довольной же нация может быть только тогда, когда она получит возможность всё решать сообща — и по законам.

Чтобы достичь этого, необходимо созвать сейм, предварённый сеймиками; проведение же сеймиков окажется невозможным, если не будет благоприятного расположения к этому среди большинства нации.

А подобное расположение может проистекать лишь из надежды получить то, чего нация желает более всего, и если её надежда при этом основана исключительно на вещах достоверных, а таковыми она считает только то, что ваше величество заявляет лично сама.

Можно сколько угодно, снова и снова, твердить нации слова вашего посла, вспоминая примеры из недавнего прошлого, она, судя по всему, доверится впредь лишь вашему императорскому величеству лично.

Я скрыл бы истину и, следовательно, обманул бы ожидания вашего величества, если бы утаил от вас тот факт, что недоверие здесь слишком велико и стало слишком всеобщим для того, чтобы нацию удалось приручить иначе, чем выразив благосклонно и достоверно то, что ваше величество предполагает предпринять, чтобы утешить нас, согласно с нашими пожеланиями. Без этого не следует надеяться, что видя себя мишенью вашего гнева, нация когда-либо захочет сформировать депутатский корпус — мирно и с мирными задачами, — в полном согласии с требованиями вашего величества.