Мемуары "власовцев"
Шрифт:
Многие меня не узнавали, т. к. приехал я с бородой и блуждающими глазами. Рассказывали новости, пережитые эмиграцией после окончания войны 1945 года. Рассказывали, как французский народ перенес коммунистическую болезнь и собственными силами наладил свою нормальную жизнь.
Коммунистическая зараза частично коснулась и русской эмиграции. Некоторые с гордостью рассказывали, что митрополит Евлогий был первым принявшим советское гражданство. Наши общественные деятели ходили на поклон к советскому послу (Маклаков и K°). Какой позор и какое легкомыслие: наши братья и сестры мучились в это время в советских тюрьмах и лагерях (кому много дано, с того и много спрашивается!).
Стали выходить книги, чернящие русскую эмиграцию: К. Любимова (быв. сотрудника газеты «Возрождение»), Унковского — «Наши дни».
На площади Иена в Париже показывали
Это говорит свидетель этой стройки, заключенный «Ангарлага».
Стали появляться «господа», которые для своего спокойствия получили советские паспорта «на всякий случай». Образовалось общество «Советских патриотов», которое французское правительство прикрыло, а членов его выслало в Советскую Россию. В числе высланных был и К. Любимов.
До настоящих дней есть еще русские люди, которые «молятся двум Богам». Гуляют по Парижским бульварам, пользуются благами французского народа с советскими паспортами и не хотят ехать в СССР. Некоторые сотрудники возвращенцев (Казим-Бек) стали общественными деятелями русской эмиграции. Какая цена им?
Надо сказать, что, к счастью, эта зараза не коснулась военных организаций Парижа, которые мне дали возможность стать на ноги.
В настоящее время я живу в Инвалидном доме в Мон-Моренси и не желаю ничего лучшего, как перемены советского режима и возвращения живым на свою прекрасную Родину.
Примечание
После вывоза всего офицерского состава училища англичанами юнкера не захотели расходиться, а продолжали вести прежнюю нормальную жизнь, ожидая возвращения своих офицеров. Юнкерское начальство (вахмистры, портупей-юнкера) выбрало из своей среды достойных на должность начальника училища, командиров сотен. Начальник училища — взводный портупей-юнкер Михал Юськин — ежедневно назначал дежурного по училищу. Производились утренняя и вечерняя поверки с пением молитвы и гимнов — Донского и Кубанского, как делалось раньше. Была налажена связь со станциями, где оставались родители и родственники юнкеров.
Во время выдачи семей казаков и гражданских беженцев в лагере Пеггец возле г. Лиенц юнкера оцепили кольцом собравшуюся толпу, взявшись за руки, и противодействовали английским солдатам насильно бросать в грузовики стариков, женщин и детей. Очень правдиво написана картина С. Г. Королькова, на которой изображено избиение безоружных юнкеров, казаков, казачек и детей. Как происходила выдача в Лиенце, уже не раз было описано, и я к этому возвращаться не буду.
Владыка Нафанаил [37]
Воспоминания о борьбе с насильственной репатриацией в Гамбурге в 1945 г
37
37 Нафанаил — архиепископ Венский и Австрийский (до принятия монашества — Львов Василий Владимирович). Родился в 1906 г. в Москве в семье члена Государственной думы. Учился в Бугурусланском и Томском реальных училищах. Эмигрировал в Маньчжурию. Окончил Харбинское реальное училище (1922 г.). Работал на Китайско-Восточной железной дороге. Одновременно поступил на богословский факультет Русского института св. Владимира в Харбине. В 1929 г. принял монашеский постриг и был назначен законоучителем при детском приюте. В сане иеромонаха сопровождал архиепископа Нестора (Анисимова) в его миссионерской поездке на Цейлон, где в 1935 г. наметилось присоединение большой группы индийских христиан к православию. По возвращении в Харбин был возведен в сан архимандрита и в 1939 г. направлен в монастырь Св. Иова в Ладомирову (Словакия) для участия в организации пастырских курсов. Во время Второй мировой войны участвовал в издании книг для населения оккупированных немцами областей России. В конце войны был переведен в Берлин настоятелем кафедрального Воскресенского собора. За несколько дней до занятия города советскими войсками бежал в Гамбург, где создал подворье преподобного Иова Почаевского. Принимал активное участие в спасении бывших советских граждан от репатриации.
В 1946 г. рукоположен митрополитом Анастасием в епископа Брюссельского и Западноевропейского. В 1952 г. был назначен администратором русских приходов в Северной Африке. В 1954 г. вернулся в Германию и с 1966 г. стал настоятелем монастыря преподобного Иова Почаевского в Мюнхене. С 1971 г. управлял австрийской епархией, с 1981 г. — архиепископ Венский и Австрийский. Автор нескольких книг и статей в «Православной Руси», «Церковном Голосе», «Вестнике Православного Дела Западной Германии» и др. Скончался 8.11.1987 г. в монастыре св. Иова Почаевского в Мюнхене.В самом начале мая 1945 г., за несколько дней до сдачи Гамбурга англичанам, мы: архимандрит Нафанаил и иеромонах Виталий, пришли из Берлина в Гамбург частью пешком, частью подвозимые попутными автомобилями.
На богослужение, организованное нами в предоставленной нам англичанами немецкой церкви св. Иоанна Богослова, хлынуло множество народа, главным образом русских и сербов из многочисленных лагерей «остарбайтеров». Вскоре англичане отдали нам для богослужения и жительства бывшую штаб-квартиру гитлеровской организации СА.
После Пасхи англичане начали увозить русских в советскую зону. Это не была в полном смысле слова насильственная репатриация. Этих людей не заковывали в кандалы, не отправляли как арестованных. Они ехали, иногда даже распевая бравурные песни. Но подавляющее большинство ехало неохотно, только потому, что другого выхода не было. Англичане упорно твердили: «Все русские должны ехать домой».
Из самого большого в Гамбурге, т. н. «рыбного», лагеря, где было сосредоточено около 20 тысяч «остарбайтеров», главным образом русских, были в этот первый период репатриации вывезены все до единого обитателя. Среди увезенных было несколько священнослужителей. Уезжая, они плакали горькими слезами, и многие прибегали к нам, прося «похлопотать, чтобы можно было остаться».
Но мы с о. Виталием к этому времени только с трудом начали находить ходы к английским офицерам, от которых зависело осуществление репатриации. Разговоры с ними были приблизительно одинаковы:
— Неужели вы будете проводить насильственную репатриацию?
— Насильственную? Нет, конечно.
— Значит, те, кто не хочет возвращаться домой, могут остаться?
— Нет, остаться нельзя, все русские должны ехать домой.
— А если они не хотят?
— Ну почему же они не хотят. Вы повлияйте на них. Ведь в России все так прекрасно. Им будет очень хорошо.
— Да как же я им буду рассказывать о том, что делается в России, когда они это все знают гораздо лучше меня?
Такие разговоры не приводили ни к чему. Со слезами и отчаянием люди каждый день продолжали уезжать на восток. Оттуда стали доходить вести, все более мрачные. Нескольким увезенным удалось бежать и вернуться. Они рассказывали об ужасах. Среди увозимых начались самоубийства. Доходили слухи, что в американской зоне самоубийства принимают массовый характер.
Наконец, в конце мая в одном лагере в Гамбурге, предназначенном к вывозу (Кверкамп, или Функтурмс), 600 русских насельников выкинули черный флаг и составили прошение по-русски и по-английски (английский текст писал В. Геккер), в котором решительно просил английские власти расстрелять их на месте, но не отправлять на Родину. Под прошением было поставлено 68 подписей, так как не все 600 человек в том лагере решились подписать такое категорическое заявление.
С этим документом я пошел к начальнику репатриационного отдела, полковнику Джеймсу. Приняв от меня указанное прошение, полковник обещал снестись по этому делу с Главным Военным управлением и через несколько дней дать ответ.
Ответ был получен в самом начале июня. Его я помню точно наизусть:
«Никго, кто не является военным преступником или не был советским гражданином к 1 сентября 1939 г., не должен быть репатриированным против своей воли».
Это значило, что советские граждане, бывшие таковыми с 1 сентября 1939 г., подлежали репатриации и против своей воли.
Помню, в какое негодование пришел молодой английский священник из числа Cawly Fathers, который на короткое время приехал тогда в Германию, чтобы работать с ди-пи, как стали зваться «остарбайтеры». Убедившись, что он ничем помочь не может, он скоро уехал. К сожалению, не помню его имени.
Но вскоре с о. Виталием стали вырисовываться возможности обойти бесчеловечные правила и добиться спасения наших людей от насильственной репатриации.
На следующий день после получения официального ответа из Главной Квартиры мы снова были у полковника Джеймса.