Мемуары Дьявола
Шрифт:
«Сударь прав, — согласился господин де Лозере, — на этот раз я полностью разделяю его точку зрения».
«Господин де Лозере, — мягко продолжил господин Феликс, — мне кажется, я в свое время оказал вам большую услугу, освободив вас от обязательств по отношению к господину де Беризи. Господин Дюран, вам я тоже был не менее полезен в деле с господином де Лозере: во имя того, что я сделал для вас, прошу вас выслушать меня».
Каждый из противников обернулся к своим секундантам, как бы спрашивая их совета, секунданты в нескольких словах объяснили им, что вполне уместно уступить просьбе господина Феликса, и вышли, оставив Матье Дюрана и господина де Лозере наедине со стариком.
Когда все вышли, господин Феликс сел и указал на кресло справа от себя банкиру, на кресло слева — графу. Достойный уважения и одновременно спокойный и уверенный
«Полгода назад, господа, я представился каждому из вас. Сначала вам, господин Матье Дюран, я рассказал, как был осужден, и просил помочь мне полностью восстановить мою репутацию. Вы отказали мне».
Банкир промолчал, а господин Феликс продолжил:
«Затем я пришел к вам, господин де Лозере, я говорил вам о своих претензиях на состояние вашей жены, вы с угрозой отклонили их».
Граф также промолчал.
«Если я правильно понял ваши возражения на мои просьбы, то вы, Матье Дюран, человек из народа, который обязан всем своим состоянием лишь самому себе и своему труду, не захотели прийти на помощь неосторожному человеку, растратившему доставшееся ему от отца огромное наследство, а вы, господин де Лозере, представитель знатной фамилии, положились на могущество своего имени, которое должно было заставить замолчать того, кого вы назвали интриганом…»
«К чему вы клоните, сударь?» — хором сказали Матье Дюран и граф.
«К тому, господа, что я, несчастный восьмидесятилетний старик, не нашел ни поддержки, ни справедливости ни у человека из народа, ни у знатного аристократа».
Противники прикусили языки, поскольку возразить им было нечего.
«Вы человек из народа, господин Дюран?»
«И я горжусь этим!»
«А вы знатный вельможа из древнего рода, господин де Лозере?»
«Я не кичусь этим», — возразил граф крайне кичливо.
«Так вот! — Старик повысил голос. — Вы оба, вы, Матье Дюран, и вы, граф де Лозере, вы оба бесстыдно лжете».
«Сударь! — вскричали противники, вскочив с места. — Подобное оскорбление…»
«Сядьте, господа, сядьте, прошу вас, приказываю вам, наконец. Если надо и если моих восьмидесяти лет недостаточно, чтобы вы выслушали меня молча и с почтением, то я произнесу слово, которое, возможно, заставит вас слушать меня на коленях».
— На коленях! — Поэт начал с особым вниманием прислушиваться к рассказу.
— На коленях, — повторил Дьявол. — Слово было сказано, дело было сделано. Слушайте дальше.
Банкир и граф поразились торжественности, с которой зазвучал голос господина Феликса. Казалось, одна и та же догадка, одно и то же подозрение поселились в сердцах двух мужчин, и они вгляделись в старика с чувством уважения и страха, а затем сели на свои места, опустив головы. Старик молча смотрел на них, в его взгляде читались торжество и боль. С усилием взяв себя в руки, он довольно спокойно продолжил:
«Я знаю историю каждого из вас, господа, но не стану их пересказывать. Я поведаю вам историю моей жизни, она послужит предисловием к вашим, которые вы затем сможете повторить так, как вы привыкли их излагать».
Господин Феликс умолк, как бы собирая воедино свои воспоминания, затем заговорил голосом твердым и решительным:
«В тысяча семьсот восемьдесят девятом году я был коммерсантом в Марселе, до той поры дела мои шли блестяще. Я был женат на женщине, которая подарила мне двух сыновей, одному в ту пору было около четырнадцати лет, другой был на год младше».
Матье Дюран и граф де Лозере встрепенулись, но господин Феликс сказал тоном, не допускавшим возражений:
«Не прерывайте меня, господа, это было так давно, что я могу сбиться, если мне будут мешать. Старший из сыновей уже четыре года учился в Англии. Я предназначал его для коммерции и хотел, чтобы он с младых ногтей познакомился со страной, которая особенно в то время была для нас образцом в промышленности {479} . Младший приступил к учебе в одном из парижских коллежей. Как многие другие, я не тревожился, когда революция начиналась, но события нарастали и угрожали погубить мое состояние. Тогда я перевел восемьсот тысяч франков в Англию на имя моего старшего сына и вызвал из Парижа младшего, поскольку тучи сгущались
над моей головой.479
…страной, которая особенно в то время была для нас образцом в промышленности. — Имеется в виду Великобритания, первая страна, пережившая промышленную революцию. Однако в конце XVIII в. во Франции начали крепнуть антианглийские настроения, получившие особое развитие в эпоху наполеоновских войн.
Вы знаете, господа, до каких крайностей доходили в то время революционные страсти. Я узнал, что меня причислили к аристократам, так как богатство тогда, как и нынче, равнялось дворянству. Возможно, мне удалось бы отстоять себя в суде, но я дрожал при мысли об ужасных бунтах, которые уже разыгрывались в Марселе и которые грозили докатиться до моего дома и погубить на моих глазах жену и сына {480} . Я принял меры: я поместил все средства, какие мог, в Генуе у господина де Фавьери, отца того господина де Фавьери, которого вы знаете и который в то время был еще совсем юным молодым человеком, и в феврале тысяча семьсот девяносто третьего года тайком сел на корабль и отвез жену и сына в Геную.
480
…погубить на моих глазах жену и сына. — Тема жестокостей периода Революции возникает у Ф. Сулье и в «Общей исповеди» (1840—1847), и в «Приключениях Сатюрнена Фише» (1847), но там описан не Париж, а провинция — Ним, Экс, Тараскон, Марсель.
Я рассчитывал, что мое отсутствие не будет долгим, но мои враги прознали о нем и немедленно занесли меня в список эмигрантов {481} . На мое имущество наложили арест, меня приговорили к смерти. Этот приговор мало что значил для человека, оказавшегося вдали от эшафота. Но они пошли дальше: они потребовали ликвидации моего торгового дома, и поскольку на все мое имущество был наложен секвестр {482} , то ввиду моего отсутствия легко удалось доказать его крах и приговорить меня как злостного банкрота.
481
…занесли меня в список эмигрантов. — Имеется в виду закон от 23 марта 1793 г., по которому эмигрантом считался всякий француз, покинувший Францию после 1 июля 1789 г. и не вернувшийся до 9 мая 1792 г.
482
Секвестр — налагаемое государством запрещение или ограничение на пользование имуществом.
Я хотел вернуться во Францию, чтобы оспорить этот позорный приговор, несмотря на угрозу моей жизни. Слезы жены и уговоры господина де Фавьери остановили меня, я решил отправиться в Новый Орлеан, чтобы опередить новость о моем осуждении и не дать возможности тем, кто разорил и обесчестил меня, завладеть значительными суммами, которые мне должны были крупные коммерсанты этого города, знавшие меня лично, так как я уже трижды побывал в Америке. Во время моего краткого пребывания в Генуе я познакомился с господином де Лоре и одолжил ему различные суммы денег. Как и многие другие, он бежал от приговора и привез с собой свою пятнадцатилетнюю дочь и юношу-сироту, последнего отпрыска старинного рода, опекуном которого он являлся. Этого молодого человека звали Анри де Лозере… Не прерывайте меня, — сказал господин Феликс графу, попытавшемуся вставить слово. — Итак, я уехал, оставив в Генуе жену и сына, которому в ту пору было уже семнадцать {483} , на старого господина де Фавьери и господина де Лоре. Я велел сыну ждать от меня новых распоряжений».
483
…сына, которому в ту пору было уже семнадцать. — Ф. Сулье координирует возрастную хронологию: в 1830 г. господину Дюрану — 55 лет; господин Феликс говорит, что его старшему сыну в 1789 г. было четырнадцать, а младшему тринадцать: в 1793 г. этому младшему действительно должно было быть семнадцать.