Мельница на Флоссе
Шрифт:
– Мое почтение, мастер Том, – приветствовал его рыжеволосый, не в силах сдержать улыбки, хотя он, видимо, считал необходимым хранить грустный вид. – Вы меня, поди, и не признали? – продолжал он, видя, что Том вопросительно смотрит на него. – Я бы хотел потолковать с вами с глазу на глаз, коли вы не против.
– Я затопила камин в гостиной, мастер Том, – сказала Кезия, не желавшая уходить из кухни в самый разгар поджаривания гренков.
– Пойдемте туда, – предложил Том, подумав, не работает ли этот парень на пристани «Геста и Ко»; мысли его все обращались к тому же, так как он ждал, что в любую минуту может освободиться место и дядюшка Дин пришлет за ним.
Лампа в гостиной зажжена не была, но яркий огонь камина достаточно хорошо освещал голый пол, несколько стульев, конторку и единственный стол… нет, не единственный – в углу стоял еще один, где лежали Библия и несколько книг.
– Надо же, вы так и не признали Боба – Боба, которому подарили когда-то складной нож! – И он тут же вынул из кармана нож с роговой ручкой и открыл большое лезвие, считая это самым неопровержимым аргументом.
– Как! Боб Джейкин? – воскликнул Том, нельзя сказать, чтобы с особым восторгом, так как немного стыдился этой детской дружбы, символом которой был вынутый нож, и совсем не был уверен, что мотивы, заставившие Боба вспомнить о ней, заслуживают безоговорочного восхищения.
– Так, так, Боб Джейкин – коли без Джейкина не обойтись, потому как Бобов на свете хоть отбавляй. Боб, с которым вы ходили охотиться на белок, – я еще в тот день грохнулся с дерева и здорово распорол ногу… Но я все равно поймал белку… Ну и царапалась же она. А вот это маленькое лезвие сломалось, видите, но я не захотел вставлять новое, а то еще надуют да подсунут чужой нож заместо этого, а другого такого во всей округе не сыщешь… он прямо как по моей руке сделан. И мне сроду никто ничего не дарил, разве что я сам у кого выманю хитростью, вот только Бил Фокс отдал мне щенка терьера, которого хотел утопить, да и то пришлось два часа его уламывать.
Все это он бойко произнес звонким дискантом и, с удивительной быстротой добравшись до конца своей долгой речи, нежно потер лезвие о рукав куртки.
– Ну, Боб, – немного покровительственно произнес Том, которого все эти воспоминания побудили отнестись к Бобу настолько дружески, насколько это подобало ему в его положении, хотя лучше всего из истории их знакомства он помнил причину прощальной ссоры, – могу я быть тебе чем-нибудь полезен?
– Что вы, что вы, мастер Том, – ответил Боб, со щелканьем закрывая нож и пряча его в карман, где тут же стал нашаривать что-то другое. – Я бы не стал к вам соваться, когда с вами такая беда приключилась и люди говорят, что хозяин – я еще для него птиц пугал, и он меня разок вытянул кнутом для потехи, когда увидел, как я таскаю с поля репу, – хозяин, говорят, больше никогда и головы не подымет… Я бы не пришел просить у вас второй нож, потому что вы дали мне раньше этот. Коли мне кто подставит фонарь, с меня этого хватит – я не жду второго, а тут же даю сдачи: услуга за услугу, а добрая услуга не хуже дурной, что там ни говори. Я снова вниз расти не стану, мастер Том, а вы мне больше всех по сердцу пришлись, когда я сам был еще мальчишкой, хоть вы и вздули меня тогда и ушли – и даже обернуться не захотели. Вот, к примеру, Дик Брамби, – да я мог дубасить его сколько душе угодно, а что за радость! Тут и рука устанет колотить парня, коли он все одно не видит, куда ему надо целить. Я знал парней, что битый час стояли, выпялив глаза на дерево, и не видели, где хвост птицы, а где листок. Нет хуже, чем водиться с таким дурачьем… Вот вы так умели бросать в цель, мастер Том: уж я знал, что вы в самый раз попадете палкой в крысу, или в ласку, или какая там еще была дичь, когда я выгонял их из-под кустов.
Боб вытащил из кармана грязный парусиновый мешочек и, возможно, продолжал бы свою речь, если бы в комнату не вошла Мэгги. Увидев ее, он в знак почтения снова принялся теребить свои рыжие вихры. Мэгги бросила на него удивленный и любопытный взгляд, но в следующий миг вид почти пустой комнаты поразил ее с такой силой, что она совсем забыла о присутствии Боба. Ее глаза сразу обратились туда, где висела раньше книжная полка, но на ее месте осталась лишь полоса невыцветших обоев, а под ней – столик с Библией и жалкой стопкой книг.
– О Том! – воскликнула она, всплескивая руками. – Где же книги? Мне казалось, дядюшка Глегг обещал купить их… разве нет?… Неужто это все, что они нам оставили?
– Видно, так, – ответил Том с безразличием отчаяния. – С чего бы им покупать много книг, когда они купили так мало мебели?
– О, но ведь… – И, еле сдерживая слезы, она бросилась к столу, где лежали книги, чтобы посмотреть, что из них уцелело. – Наш дорогой «Путь паломника», который ты сам раскрасил, когда был еще совсем маленьким! Помнишь эту картинку, где пилигрим одет в мантию и так похож на черепаху… О боже! – продолжала, чуть не плача, Мэгги, перебирая немногие оставшиеся книжки. – Я думала, мы никогда не расстанемся с
ними, до самой смерти… а теперь все от нас уходит… и в старости ничто нам не напомнит наши детские годы!Крупные слезы готовы были брызнуть у нее из глаз. Мэгги отошла от стола и бросилась в кресло, совершенно позабыв о Бобе, который неотступно следил за ней взглядом, как умный пес, чувствующий куда больше, чем может понять.
– Ну, Боб, – сказал Том, считая, что разговор о книгах был довольно неуместен, – ты, видимо, пришел повидать нас, потому что мы в горе? Это очень хорошо с твоей стороны.
– Я вам выложу все, как оно есть, мастер Том, – сказал Боб, начиная развязывать парусиновый мешочек. – Я, знаете, плавал на барке эти два года – надо же на хлеб заработать; а то смотрю за топками на маслобойне у Торри. Ну и на прошлой неделе мне такая удача привалила… я всегда знал, что я парень везучий: уж коли поставлю ловушку, в нее всегда что-нибудь да попадет; но в этот раз была не ловушка, а пожар на маслобойне, и я погасил его, а то бы загорелось все масло, и хозяин дал мне десять соверенов… сам, своими руками. Сначала он сказал, что я храбрый малый – ну да про то я и сам знаю, – но потом он выложил десять соверенов, а это мне уже в диковинку. Вот они – все, кроме одного! – И с этими словами Боб высыпал монеты из мешочка на стол. – Когда я получил эти деньги, у меня в голове закипело, словно в котле с похлебкой, – я все прикидывал, за какое бы дело мне теперь взяться, потому как у меня много к чему душа лежит, а баркой я сыт по горло, дни там тянутся, что свиные кишки. Сначала я подумал было накупить собак и хорьков да заделаться крысоловом, а потом решил взяться за что-нибудь новенькое, чтоб свет поглядеть, а то ло`влю крыс я уж вдоль и поперек знаю. Думал я, думал и решил наконец стать бродячим торговцем – вот это дошлые парни!.. И я стал бы носить самые легкие товары и мог бы пустить в ход свой язык, а при крысах да на барке с него мало проку. И я бы ходил по всей округе, из конца в конец, и стал бы заговаривать зубы женщинам, и ел бы горячее в харчевнях – вот это была бы жизнь!
Боб остановился и затем сказал с отчаянной решимостью, мужественно отворачиваясь от этой райской картины:
– Но мне не жалко – право слово, не жалко! Я разменял один из соверенов – купил матери гуся на обед и себе синюю плюшевую жилетку и шапку вот эту. Раз я хотел стать бродячим торговцем, так надо делать все как положено. Но мне не жалко – право слово, не жалко! У меня на плечах голова, а не репа, сэр, и я, может статься, еще какой пожар потушу. Так вот, сделайте милость, мастер Том, возьмите эти девять соверенов и пустите, куда вам там нужно, – раз оно правда, что с хозяином дело худо. Надолго-то их не хватит, но малость они вас выручат.
Том был так тронут, что забыл и подозрения свои и гордость.
– Ты добрый парень, Боб, – сказал он, покраснев, с той легкой дрожью застенчивости в голосе, которая придавала очарование даже его высокомерию и суровости, – и я больше тебя не забуду, хотя сегодня и не узнал. Но я не могу взять твои девять соверенов: я заберу все, что у тебя есть, а мне они мало чем помогут.
– Да, мастер Том? – сказал Боб сокрушенно. – Вы так говорите потому, что думаете – они мне нужны? А я вовсе не такой уж бедный парень. И мать неплохо зарабатывает – она щиплет птицу, и всякая другая работа есть, и посади ее хоть на хлеб и воду, у нее это все одно идет в жир. И мне всегда так везет, а вам, поди, не очень, мастер Том… Старому хозяину, уж верно, нет… Чего ж вам не взять маленько моей удачи; кому от того худо? Да послушайте только – я выловил раз целый окорок в реке: видать, упал с одной из этих голландских лоханок, лопни мои глаза, не вру. Может, все-таки возьмете – а, мастер Том? Ради старого знакомства… не то я подумаю, что у вас против меня зуб.
Боб подвинул монеты вперед, но, прежде чем Том успел что-нибудь сказать, Мэгги, стиснув руки, заговорила, покаянно глядя на Боба:
– О, мне так стыдно, Боб… я никогда не думала, что ты такой хороший. Да ты самый добрый человек на свете!
Боб не знал о том нелестном мнении о себе, в котором Мэгги теперь внутренне раскаивалась, но, судя по его улыбке, ему приятно было выслушать этот красноречивый панегирик, особенно от молодой девушки с такими, как он сообщил в тот вечер матери, «диковинными глазами; они так на него глядели, что он стал сам не свой».
– Нет, право, Боб, я не могу взять деньги, – сказал Том, – но ты не думай, раз я отказываюсь, так не чувствую твоей доброты. Я не хочу ничего ни у кого брать, я хочу сам зарабатывать на жизнь. А эти деньги не очень бы мне помогли – правда, даже если бы я их и взял. Разреши мне вместо того пожать твою руку.
Том протянул розовую ладонь, и Боб не замедлил вложить в нее свою загрубелую смуглую руку.
– Дай я спрячу соверены в мешочек, Боб, – сказала Мэгги, – и приходи повидаться с нами, когда накупишь себе товару.