Мельница на Флоссе
Шрифт:
Неожиданные звуки Потрясли ее до глубины души, как случайно раздавшийся аккорд арфы.
– О, нет! Благодарю вас, – сказала она слабым голосом, и только на половину подняв голову, она мгновенно опустила ее.
– Вы так бледны, настаивал умоляющим голосом Стивен. – Я уверен, что вы устали. Я принужден вас ослушаться и принести что-нибудь.
– Нет, я вас уверяю, я не в состоянии ничего есть.
– Вы сердитесь на меня? Что я мог сделать? Ради Бога взгляните на меня!
– Оставьте меня, пожалуйста, я вас прошу, – сказала Магги, глядя на него безнадежно.
С него глаза ее быстро обратились в противоположный угол эстрады, на половину закрытый складками полинялой, зеленой занавеси. Магги едва успела произнести эту просьбу, как она уже чувствовала с горестью позволение, которое в ней заключалось; но Стивен быстро отвернулся и, следуя за взглядом, брошенным Магги на эстраду, увидел Филиппа Уокима, который сидел, забившись в углу, так что ему
– Что ты, изучаешь кого-нибудь, чтоб написать портрет, Фил? – сказал он: – или тебе нравится контур этого стрельчего окна? Право, из этого темного угла оно очень эффектно, особенно при этой занавеске.
– Я изучал экспрессию, – сказал Филипп отрывисто.
– Чью? мисс Теливер? Она как-то дико печальна сегодня; мне кажется она походит теперь на падшую принцессу, служащую за прилавком. Меня кузина ее посылала к ней с вежливым предложением принести ей чего-нибудь закусить; но меня отправили по обыкновению. Между нами вражденная антипатия, сколько я замечаю: мне редко достается иметь честь угодить ей.
– Какой ты фальшивый! – сказал Филипп, краснее от злости.
– Отчего? от того ли, что я по опытности знаю, что имею способность вообще нравиться? Я допускаю этот закон; но здесь какая-то посторонняя сила помехой.
– Я ухожу, – сказал Филипп; вдруг вставая с места.
– И я тоже. Надо подышать свежим воздухом; здесь душно. Кажется, я сегодня верой и правдой послужил довольно долго.
Оба друга спустились по лестнице вниз, не говоря ни слова. Филипп повернул из наружной двери на двор, а Стивен говоря:
– Да, впрочем, мне нужно еще тут зайти.
Пошел прямо коридором на другой конец строение в комнаты, отведенные для общественной библиотеки. Он был очень рад, найдя комнату совершенно пустую и, с сердцем швырнув шляпу на стол, бросился в кресло, устремил глаза на большую каменную стену, и так тяжело вздохнул, как будто, ему только что удалось убить, «великана Пифона». Действия, проистекающие от нравственного столкновения, часто имеют такое сходство с пороком, что разница ускользает, от, внешнего суждение, основанного только на сравнении поступков. Ясно видно, я полагаю, что Стивен не был лицемер, способный на умышленную двуличность для достижения задуманной цели; но все-таки его колебание между чувством, которому он давал волю, и систематическим желанием скрыть его, составили бы важную статью, в оправдание Филиппова осуждение.
Между тем Магги сидела в своей лавке; холодная дрожь пробегала по всему телу ее и болезненное ощущение, которое она чувствовала в глазах, происходило от давно и упорно-сдержанных слез. Неужели вся жизнь ее должна была пройти таким образом? Неужели в жизни ее ожидала только постоянная внутренняя борьба? Она бессознательно слушала суетливые, равнодушные разговоры, звучавшие вокруг нее, и дорого бы дала, чтоб отделаться от своих грустных мыслей и перенестись в этот мир легкий и болтливый. В эту самую минуту пастор Кенн, недавно вошедший в залу, прогуливался взад и вперед по базару, держа руки за спиною и обозревая все, что находилось в зале. Вскоре глаза его остановились на Магги и он был поражен выражением глубокой грусти на ее прекрасном лице. Она сидела покойно, не шевелясь, потому что толпа покупателей уменьшилась значительно в этот поздний час. Джентльмены преимущественно предпочитали полдень для своих посещений, и лавка Магги была почти пуста. Это обстоятельство и ее грустный и задумчивый вид представляли разительный контраст с ее подругами, которые все были заняты, веселы и оживлены. Обстоятельство это сильно заинтересовало. Замечательное лицо ее, весьма естественно, привлекло его внимание в церкви как новость. Побывав как-то по делу у мистера Дина, он был ей представлен, но кроме трех или четырех слов ему ни разу еще не удавалось с ней поговорить. Он направился к ней теперь, и Магги, заметив, что кто-то к ней подходит, встрепенулась, подняла глаза и приготовилась говорить. Когда она увидела лицо пастора Кенна, она почувствовала инстинктивно облегчение от некоторого беспокойства при виде нового покупателя. Лицо Кенна было одно из тех открытых лиц, людей средних лет, с серьезным проницательным добродушием, сиявшим на нем. Оно, казалось, свидетельствовало о человеке, достигшем до твердого и безопасного берега, и смотревшем с бессильным состраданием на несчастных, которые еще боролись с свирепыми волнами. В эту минуту впечатление, произведенное на Магги, когда она впоследствии о нем припоминала, было нечто в роде обещание. Люди средних лет, пережившие уже некоторым образом пору сильных ощущений, живут воспоминаниями; но
их воспоминание не совсем еще созерцательны; в них мы видим часто большое участие страстей. Такие люди могут служить натуральными проповедниками; их прямое назначение посвятить себя на то, чтоб быть и избавителями спотыкающихся на пути жизни юношей и несчастных жертв отчаяние. Многие из нас в известные минуты нашей юности с радостью приветствовали бы священника такого природного ордена, вместо всевозможных канонических или неканонических; но – увы! мы должны были, подобно Магги, достигать девятнадцатилетнего возраста без всякой посторонней помощи.– Мне кажется, вы находите свою обязанность немного утомительною, мисс Теливер? – сказал мистер Кейн.
– Да, немного, – сказала Магги, не привыкшая очевидные факты скрывать любезным и учтивым образом.
– Но я могу передать мистрис Кенн, что вы весьма скоро распродали ее товары, прибавил он: – она вам будет чрезвычайно благодарна.
– О! с моей стороны я ничего не сделала особенного: джентльмены очень скоро раскупили халаты и вышитые жилеты; но я полагаю, что всякая бы другая, на моем месте, распродала бы более. Я ничего не знала сказать о них.
Пастор Кенн улыбнулся.
– Я надеюсь, что вы будете теперь моей постоянной прихожанкой, мисс Теливер – не правда ли? До сих пор вы жили очень далеко отсюда.
– Я была учительницею в одной школе, а теперь перехожу в другую скоро.
– А я надеялся, что вы останетесь между вашими друзьями, которые все в этом околотке, если я не ошибаюсь.
– О! я должна ехать, – сказала Магги, пристально гладя на пастора с выражением упования в глазах, как будто в этих трех словах она ему рассказала всю свою историю.
Это было одно из тех мгновений безмолвной откровенности, которые иногда случаются с людьми, встретившимися совсем неожиданно при путешествии в почтовой карете, или отдыхая на большой дороге. Всегда можно допустить возможность сказанного слова или брошенного взгляда незнакомым человеком, имеющую целью поддержать братство людей между собою.
Пастор Кенн и зрением и слухом убедился, что кроткая откровенность Магги была преисполнена значение.
– Я пони маю, – сказал он: – поступая так, вы убеждены, что делаете хорошо; но это, я уверен, не помешает нам опять увидеться; это не помешает нам короче познакомиться, если я могу вам быть в чем-нибудь полезен.
Он протянул руку и пожал ее руку с чувством.
«У ней какое-то горе на сердце» – думал, он, уходя. «Бедный ребенок! как посмотришь на нее, так кажется, что это одна из тех возвышенных душ, которые обречены на горькие страдание. Что-то необыкновенно-честное в этих прекрасных глазах!»
Замечательно, что даже в эти минуты Магги, как и прежде, чувствовала неописанное удовольствие, когда ею любовались или сознавали ее превосходство над другими. Недостатки ее и самолюбие так же явно высказывались, как в тот день, когда ей вздумалось отправиться к цыганам начать их образовывать с целью, сделаться их королевою. Сегодня самолюбие ее было удовлетворено: она знала, она чувствовала, что все взоры были обращены на нее и все были поражены ее прелестями. Она в этом убедилась сама, когда Люси подвела ее к своему зеркалу и когда она увидела весь блеск и величие своей красоты, коронованной, как ночь, темными волосами. Магги улыбнулась при виде себя, и на минуту позабыла все, довольная сознанием своей собственной красоты. Если б она остановилась на этой мысли, взяв ее руководителем своих действий, Конечно, выбор ее пал бы на Стивена Геста и он был бы у ее ног. Жизнь ее протекла бы в роскоши, обожаемая в домашнем быту и в обществе; все преклонялось бы ее воле. Но в душе ее волновались чувства сильнейшие – тщеславие, страсти, привязанности долгие и глубокие воспоминание прежних сдержанных усилий, сознание давнишних правь на ее любовь и сожаление. Прилив тщеславия скоро мало-помалу испарился и незаметно слился с другим, сильнейшим, обширнейшим, грозно-бушующим в ее сердце потоком, родившимся от неизбежных обстоятельств душевных волнений, которыми прошлая неделя была так обильна для бедной Магги.
Филипп не говорил ей ничего об изменившихся отношениях между ним и отцом его; он убегал этого, но он все рассказал Люси, надеясь, что Магги, предупрежденная ею о таковом сближении семейств, даст ему понять, что она этим довольна и подкрепит его надежды. Избыток противоположных чувств удержал Магги высказаться, когда Люси, с лицом, сиявшим игривой радостью, как херувим Корреджио, объявила эту радостную новость. Люси не удивилась, что она только радостно вскричала при мысли, что желание отца ее осуществится и что Том получит опять мельницу, в награду за все его тяжелые труды. Подробности приготовлений к базару вслед за этим отвлекли внимание Люси на несколько дней, и между обеими кузинами ничего не было говорено, могущего вызвать на откровенность или пробудить сокровенные чувства. Филипп бывал у них несколько раз, но Магги ни разу с ним наедине не говорила; она боролась со своими чувствами без всякой посторонней помощи. Когда базар был совершенно окончен, и обе кузины остались одни, отдыхая дома, Люси – сказала;