Чтение онлайн

«Доставь хоть это удовольствие своей матери» говаривала мистрис Теливер; «довольно я, кажется, возилась с твоими волосами». Магги, с радостью пользуясь всяким случаем, чтоб утешить и успокоить мать, согласилась охотно носить такое суетное украшение, но никак не хотела, при всем том, поглядеть на себя в зеркало в этой короне и старых, изношенных платьях. Мистрис Теливер любила по временам обращать внимание мужа на маггины волосы или на другие ее непредвиденные качества. Он всегда резко – отвечал: «Я знал гораздо прежде, что она будет за девочка: это для меня не новость. Но, право, жаль, что она не хуже; она будет, верно, заброшена и не найдет себе достойного мужа».

Утонченность маггина ума и ее красота возбуждали постоянно в нем унылое чувство. Он терпеливо сидел и слушал, когда она читала или говорила ему наедине о том, что несчастье часто обращается в Благословение Божие. Он принимал это как выражение сердечной ее доброты и несчастья делались ему еще нестерпимее, ибо они уничтожили всякую надежду ее на счастливую жизнь. В уме, обращенном на один предмет, обремененном неудовлетворенным чувством мести, нет места другим чувствам. Мистер Теливер не желал духовного утешение – нет он жаждал освободиться от позорных долгов и отомстить

врагу.

Семейная гостиная была продолговатая комната с окошками на обоих концах; одно из них выходило на усадьбу и вдоль Рипиля до берегов Флоса, а другое на мельницу. Магги сидела с работой у второго окна, когда она увидела, что мистер Уоким въезжал на двор, как обыкновенно, на своей красивой вороной лошади, но, против обыкновение, не один: его сопровождал кто-то завернутый в плащ и на хорошеньком пони. Магги не успела придти к сознанию, что это Филипп возвратился, как уже они поравнялись с окном и он дотронулся до своей шляпы, между тем как отец его, искоса подметив это движение, взглянул на них, быстро повернувшись к ним лицом.

Магги поспешно отошла от окна и понесла свою работу наверх. Мистер Уоким иногда заходил поверять книги, и Магги чувствовала, что свидание ее с Филиппом потеряло бы всю цену в присутствии обоих отцов. Когда-нибудь, быть может, она его увидит опять, так что будет иметь возможность пожать ему руку, сказать ему, что она помнит его доброе расположение к Тому и все, что он говорил ей в старину, хотя они не могли более никогда быть опять друзьями. Магги нисколько не была взволнована при мысли увидеть снова Филиппа; она только сохранила к нему род детской признательности и помнила, как он умен и рассудителен; в первые недели своего одиночества она постоянно вспоминала о нем в чреде людей, бывших в ее жизни с ней ласковыми. Часто она, делала иметь его братом или наставником, как она мечтала во время их продолжительных бесед; это желание, слишком, вскоре исчезло в ней, изгнанное вместе с другими подобными ему мечтами жаждой независимости; к тому ж как знать, думала она, не изменился ли Филипп нa чужбине; может быть, он сделался светским человеком и уже вовсе не дорожит разговорами со мной. Лицо его, однако ж, чрезвычайно-мало изменилось; оно было, так сказать, увеличенная и более возмужалая копия его некогда бледного ребяческого лица, но сохранило те же серые глаза и вьющиеся темнорусые волосы; прежний физический недостаток его по старому вызывал прежнее сожаление, и после продолжительных колебаний Магги почувствовала, что ей несмотря ни на что, хотелось бы сказать ему несколько слов. Может быть, он все так же уныл и по-прежнему будет рад, если она с участием взглянет на него. Ее занимал вопрос: помнит ли он, как он любил ее глаза; с этой мыслью Магги взглянула было в квадратное зеркало, которому было приписано висеть стеклом к стене, и уже соскочила со стула, чтоб перевернуть его, но тотчас же переломила себя и взялась за работу, стараясь победить поднявшиеся в душе ее желание и принуждая себя припоминать отрывки из гимнов до-тех-пор, пока она увидела, что Филипп и его отец возвращались по дороге и что она могла опять сойти вниз.

Это было в конце июня, и Магги решила, что она в тот день продолжит свою ежедневную прогулку, составлявшую ее единственное развлечение; но в этот и в следующие дни она была так занята срочной работой, что не могла выйти за решетку дома, и чтоб подышать свежим воздухом, должна была довольствоваться сидением у ворот. Одна из ее обыкновенных прогулок в те дни, когда она не имела надобности идти в Сен-Оггс, к месту, лежащему, пройдя так называемую «Гору» незначительное возвышение, поросшее деревьями и расположенное вдоль дороги, проходящей мимо ворот дорнкотской мельницы. Я говорю незначительное потому, что, по высоте своей, «гора» эта была не более как холм; но бывают, случаи, когда судьба делает из пригорка средство к достижению роковой цели. На том самом месте, где холм спускался к равнине, ее огибала тропинка и вела к другой стороне возвышенности, испещренной рытвинами и насыпями, оставшимися от бывшей там некогда каменоломни; но уж давно и рытвины и насыпи поросли кустарником и деревьями, а местами травой, служащею пастбищем небольшому числу овец. В детские годы свои Магги смотрела на это место, называемое «Красным Оврагом», с большим страхом, и нужно было все ее доверие к храбрости Тома, чтоб она решилась отважиться на прогулку в этом месте, каждая яма которого была наполнена, в ее воображении призраками разбойников и диких зверей. Теперь же оно имело для нее ту прелесть, которую имеет всякая скала с оврагом, и вообще всякая неровность для глаза, привыкшего к однообразно-гладкой местности; в особенности же летом, когда она могла сидеть в поросшем травой овраге под ветвистой ясенью и прислушиваться к жужжанию насекомых, подобному мельчайшим бубенчикам, пришитым к одежде богини Тишины, или смотреть, как солнечные лучи пробивались сквозь густые ветви отдаленных деревьев, как бы для того, чтоб прогнать и затмить нежную небесную лазурь диких гиацинтов. В эту июньскую пору шиповник был во всем цвете, и это была еще причина для Магги направить свою прогулку в Красный Овраг охотнее, чем в другое место, в первый раз, как она могла погулять на свободе – удовольствие, которое она так любила, что иногда, в своих порывах самоотвержение, думала не позволять себе его часто. Взгляните на нее теперь, как она исчезает за поворотом дороги и входит в ущелье по узкой тропинке, проходящей чрез группу сосен. Ее высокая фигура виднеется сквозь наследственную черную шелковую шаль, из какой-то редкой, похожей на сеть, материи; и в том месте, где, она убеждена, ее более никто не видит, она снимает свою шляпку и привязывает ее ленты к руке. Ей, без сомнения, на вид можно было дать более шестнадцати лет, вследствие ли спокойно-грустного взгляда, не выражавшего никакой тревоги или ожидание, или потому, что ей роскошная грудь и вся фигура носили отпечаток преждевременной зрелости. Ее молодость и здоровье выдержали без всякого повреждение вольные и невольные превратности судьбы, и ночи, проведенные ею, в виде добровольного наказание, на твердом полу, не оставили никаких следов; глаза ясны, загорелые щеки круглы и тверды, несколько полные, губы

красны. Смуглый цвет лица и черный, как смоль, венок волос на голове придают ей вид какого-то сродства с большими соснами, на которых она смотрит как будто с любовью. Однако ж, глядя на нее, испытываешь какое-то неловкое чувство, ощущение какой-то неизбежной борьбы противоречащих элементов: в ней есть то бесстрастное выражение, какое мы часто видим на старых изображениях лиц в допотопных шляпах, несоответствующее молодости, которая, того и гляди, выскажется в неожиданном страстном взгляде и мгновенно разгони все это спокойствие, подобно тому, как затушенный огонь снова вспыхивает в то время, как уж не ожидают более опасности. Магги в настоящую минуту не была в тревожном состоянии; она, глядя на старые сосны, совершенно спокойно наслаждалась чистым воздухом, и думала, что эти обломанные концы ветвей были памятники прошедших бурь, от которых красные стволы сосен только поднялись еще выше. В то время, как глаза ее все еще были подняты кверху, она – заметила движущуюся фигуру по тени, которую бросало вечернее солнце на поросшую травой тропинку впереди ее. Она с видом испуга опустила глаза и увидела Филиппа Уокима, который сперва приподнял перед ней шляпу и потом с смущением протянул ей руку. Магги также покраснела от неожиданности, которая вскоре уступила место удовольствию. Магги взяла его руку и посмотрела на эту уродливую фигуру открыто, глазами, в которых в ту минуту отражалось только воспоминание ее детских чувств, воспоминание, которое всегда живо хранилось в ней. Она первая заговорила:

– Вы испугали меня, – сказала она с томною улыбкой. – Я никогда не встречаю здесь никого. Как это вы сюда попали? Или вы пришли сюда нарочно, чтоб встретиться со мною?

Нельзя было не заметить, что Магги снова чувствовала себя дитятей.

– Да, именно, проговорил все еще смущенный Филипп: – мне очень хотелось вас видеть. Я долго вчера поджидал вас на скамье подле дома, думая, не выйдете ли вы, но вы не вышли; я сегодня снова стал подкарауливать вас, и когда увидел, по какой дороге вы пошли, то не терял вас из виду и обошел сюда вокруг горы. Я надеюсь, что вы на меня за это не сердитесь.

– Нет, – сказала Магги с невыразимой простотой, делая несколько шагов так, чтоб Филипп понял, что она желает пройтись вместе с ним. – Я, напротив, очень рада, что вы пришли, так как я очень желала иметь случай поговорить с вами. Я никогда не забывала, как вы издавна были добры к Тому и ко мне; но не была уверена, что вы, с своей стороны, с такими же чувствами вспоминали о нас. Мы с Томом имели с тех пор много забот и испытаний; а я думаю, что это еще более заставляет думать о том, что было прежде.

– Я сомневаюсь, чтоб вы думали обо мне столько, сколько я о вас, – сказал робко Филипп. – Знаете ли что, когда я уехал, я нарисовал ваш портрет в том виде, как вы были в то утро, когда вы мне сказали в учебной, что никогда не забудете меня.

Филипп вынул из кармана довольно большой футляр для миньятюр, и открыл его. Магги увидела себя, какою она была прежде, облокотившеюся на стол с черными, висевшими из-за ушей локонами и какими-то странными, задумчивыми глазами, устремленными в даль. Это был акварельный портрет большего достоинства.

– Ах! – сказала Магги, улыбаясь и с горевшими от удовольствия щеками: – какая я была смешная девочка! Я себя помню в этом розовом платье и с этой прической. Я была настоящая цыганка; впрочем, я осталась ею и теперь, прибавила она после непродолжительной паузы. – Такова ли я, какою вы ожидали меня найти?

Слова эти могли бы быть сказаны и кокеткой; но открытый, ясный взгляд, который Магги устремила на Филиппа, не был взглядом кокетки. Она в самом деле надеялась, что он любил ее лицо; каким оно было теперь; но это было, просто, проявление сродной ей склонности к восхищению и любви. Филипп встретил ее взор и долго глядел на нее, прежде нежели спокойно ответил:

– Нет, Магги.

Лицо Магги слегка побледнело и губа ее задрожала. Она опустила веки, но не отвернула головы и Филипп продолжал смотреть на нее; после чего он медленно произнес:

– Вы гораздо-лучше, нежели я думал.

– В самом деле? – сказала Магги, и удовольствие вызвало на лице ее краску сильнее прежней.

Она отвернулась от него и сделала несколько шагов молча, глядя прямо перед собой, как будто желая примирить совесть с вновь возбужденными в ней мыслями. Девица так привыкла смотреть на наряды, как на главное основание тщеславия, что, обещая себе не смотреться в зеркало, Магги более думала тем удалить от себя мысль наряжаться, не любоваться своим лицом. Сравнивая себя с богатыми, роскошно-одетыми барынями, ей ни разу не приходила мысль, что она может произвести эффект своей наружностью. Филиппу, казалось, нравилось это молчание. Он шел рядом с ней, любуясь ею, как будто это зрелище не оставляло места никаким другим желанием. Они вышли из-под сосен и очутились в зеленой ложбине, подобной амфитеатру и почти окруженной бледно-розовыми цветами шиповника. По-мере того, как свет стал ярче над ними, лицо Магги стало менее пылать. Она остановилась и, снова взглянув на Филиппа серьезным, грустным голосом, – сказала: – Я бы желала, чтоб мы могли остаться друзьями; но в этом-то и заключаются мои испытание, что я не могу ничего сохранить из того, что я любила в детстве. Я лишилась старых книг своих; дом мой изменился, отец мой также; точно будто смерть прошла около меня. Я должна расстаться со всем, к чему привыкла, в том числе и с вами: мы не должны долее обращать друг на друга никакого внимание. Вот что мне нужно сказать вам: я хотела объяснить, что с Томом не можем поступать по нашим желанием и что, если я буду вести себя в отношении к вам, как будто я совершенно забыла вас, то причиной этому не гордость, не зависть, не какое-либо другое чувство.

Магги говорила все более и более грустно-нежным тоном и наконец глаза ее начали наполняться слезами. Постепенно-усиливавшееся на лице Филиппа выражение скорби придавало ему большое сходство с наружностью его в отроческие годы и увеличивало его безобразие, сильнее возбуждая сострадание к нему Магги.

– Я знаю, я пони маю все, что вы хотите сказать, проговорил он слабым голосом: – я знаю, что может разделять нас друг от друга; но несправедливо, Магги – не сердитесь на – меня, я так привык в мыслях звать вас: Магги – несправедливо жертвовать всем безрассудным прихотям других. Я многое готов отдать для своего отца; но в угождение его желанию, которое притом не признаю справедливым, никогда не принесу в жертву ни дружбы, ни какой-либо другой привязанности.