Медсестра
Шрифт:
Коридор не узнать. Везде ярко горит свет, беготня. Заведующая наша — мурена, просвистела мимо — мамочки, война что ли началась? Я вылез в предбанник. Ворота приемного распахнуты и по рампе задом, прямо в больницу вползала карета «Скорой». Не просто карета, а редчайшая ее разновидность тогда. «Мерседес»-реанимобиль. Штуки три таких, кажется, по городу ездило всего. Четыреста тысяч марок, говорили. В общем, к нам будто НЛО прилетело. И вот выгружают причину этого всего землятрясения. Худенькая длинная девчушка лет четырнадцати.
Политравма. Без сознания, пульс нитевидный, множественные открытые переломы конечностей, перелом таза, перелом основания черепа, ушибы внутренних органов, ЗЧМТ, кровопотеря, шок. Сбил девочку пьяный водитель поливалки. Девочка — дочь цыганского барона.
Предстояла ей тяжелая многочасовая операция. Перед операцией было необходимо стабилизировать ее состояние. Обычно, такие тяжелые случаи считались безнадежными и человека просто «отпускали». Наркотики позволяли сделать этот уход
Через пять минут после происшествия у дома нашей заведующей стояла машина, готовая отвезти ее на работу. Скорость, с которой все происходило, просто потрясала. Девочка — единственная дочь у родителей, и они не собирались ее никуда «отпускать».
Отделение оккупировали смуглые, хорошо одетые люди. Не путаясь под ногами, они, тем не менее, были везде — курили на улице, дремали на креслах в коридоре, стоя парами по темным углам, негромко переговаривались. Блок «Б» в нашей запасной реанимации в срочном порядке расконсервировали. Ни о каком сне не могло больше быть и речи. Заведующая лично принялась организовывать «индивидуальный пост». Обычно, это выражение означает, что рядом с больным будет неотлучно находиться медсестра. В нашем же случае это означало, что медсестры будет две, а рядом неотлучно будет находиться еще и врач.
Девочку увезли в операционную. Оперировать ее приехал поднятый, конечно, с постели профессор. Пользуясь тем, что все это стихийное бедствие переместилось в хирургию, мы скруглили смену и, обсуждая с Колотовым происшедшее, в 9.15 утра покинули нашу серую четырнадцатиэтажку.
***
Отгуляв свои трое суток, я приехал на работу. Пешочком подходя к больнице, я подумал, что базар «Радуга» захватил больничный двор. По двору ходили люди, ближе к забору, по периметру, стояло несколько палаток. Посередине площадки горел костер. Минуту или две я курил, не решаясь пройти ко входу. Напрягшись, я вспомнил слово. Оно вертелось в голове, но никак я не мог ухватить его за скользкий хвостик. Табор. На больничной территории стоял табор. Коней я, правда, не видел, но подозреваю, что впряженные в бричку с лентами кони вполне могли находиться где-то неподалеку. Мотивы появления такого количества цыган у стен больницы остались для всех загадкой, но бытовало мнение, что если дочь барона умрет, живым из больницы никто не выйдет. Думаю, это было сильное преувеличение, но работали мы в страхе. Правда, через два дня массированную осаду сняли, видимо, главврач все же поговорил с бароном. От целого табора остались у ворот две наглухо затонированные автомашины, вытоптанная трава и ни одной бумажки или кулька.
Первая серия операций была закончена, но девочка лежала в коме. Переворачиваемая с боку на бок заботливыми руками каждые полчаса, опутанная датчиками и катетерами, капельницами и дренажами, она походила больше на экспонат музея медицины, чем на живого человека. Обстриженная под ноль ее голова, была густо перебинтована. Под глазами чернели два чудовищных синяка — следствие перелома костей основания черепа. Конечно, я в этот блок нос свой засовывал, но в глубине души был рад тому, что меня за недостатком опыта не ставят на дежурство в дубль-блок «Б». Палата была полна диковинными лекарствами и оборудованием, в ней постоянно толпились люди — нескончаемой чередой тянулись консилиумы, светила медицины слились в одну сияющую полосу. Девочка между тем стала еще тоньше, под простыней ее тело уже почти не угадывалось. Надежд было мало. Даже если девочка и очнется, не факт, что она станет полноценным человеком, скорее всего получится «овощ». Горем поломало прямую спину ее отца — цыганского аристократа. Этот невысокий, очень пропорционально сложенный человек молился у ее постели по четырнадцать часов в день и гладил, держал восковую, тонкую кисть своей дочери. А она, подрагивая ресницами, почти уже умерев, спала 40 суток.
А на сороковой день медицина явила чудо. Девочка открыла глаза и попросила водички. Того, чего больше всего боялись, не произошло. Девочка уверенно считала пальцы, которые ей показывал невропатолог, говорила, какое время года на дворе, читала нам по памяти Пушкина и кушала яблочное пюре. Она не стала слабоумной. А еще, она не погибла от травм, нанесенных ей поливалкой, и благодаря хорошему уходу не умерла от осложнений — сепсиса или двусторонней пневмонии. Пролежав у нас еще две недели, она перебралась наверх. Там ей предстоял еще ряд операций. Потом полгода ее заново учили ходить, кормили витаминами и заставляли приседать и бегать по специальной дорожке в отделении лечебной физкультуры. Через год она стала абсоютно здоровым человеком, только головные боли на перемену погоды мучают ее до сих пор.
Пока девочка лежала у нас, отделение было переполнено дефицитными препаратами. Дисциплина пошла вверх, а кривая смертности резко вниз. Как лучшее отделение в году, мы получили переходящий красный флажок, который заведующая с ехидной улыбочкой водрузила на тумбочку у единственной опустевшей кровати в дубль-блоке «Б». «Чего стоим, коллеги? За работу, за работу».
ДРОЗД
Родился я в центре, а рос и мужал на тогда еще новеньком Лесном массиве, а точнее, в его сердце — Водопарке. Настоящая рабочая окраина,
заселенная кем попало, встык с огромным лесом, с локальными лесками между домов и, конечно, огромным количеством стратегических водокачек — все это создавало особый микроклимат. Наркотики тогда еще не получили такого широкого распространения, как сейчас, зато было кое-что другое.Например, так называемое «конокрадство». Дело в том, что километрах в пяти напрямик через лес, возле деревни Быковня, находился крупный конезавод. И вот несколько ребят однажды украли отбившуюся от табуна лошадь. Честно говоря, неясно, то ли украли, то ли нет, но движение постепенно набрало силу и вот уже вЕрхом доблести стало «идти по коней» и все, что было связано с лошадьми, лесом, Быковней и персоналиями, стало окутываться завесой тайны и обрастать легендами.
Процесс обрастания происходил столь быстро, что через очень короткое время стало невозможно отличить правду от вымысла, а банальную пьянку «старших» в лесу от героического похода. Участковый, родительские комитеты, детская комната милиции, педагоги, не разбираясь особо, вешали ярлык «конокрад» на любого хулигана, по пьяни расколотившего стекло в газетном ларьке. Старшие же — обычные девяти-десятиклассники из пролетарских семей с врожденным геном воровства, пьянства и насилия — были только рады такому подтверждению их авторитета. Согласитесь, одно дело просто бухать по чердакам и заниматься ближе к ночи гоп-стопом, а совсем другое дело быть окруженным романтическим флером ночного рыцаря, пирата, благородного разбойника — конокрада. Особому микроклимату способствовало также население массива. Например, в четвертом парадном нашего дома 10 квартир отдали цирковым лилипутам. Лилипуты от прочих людей с нарушениями роста отличаются тем, что они сложены пропорционально и могут иметь абсолютно нормальных детей. Представляете, идет Пал Палыч, сам ростом 12-летнему пацану по грудь, со своей супругой Сюзанной Аркадьевной, накрашенной, как кукла, а она ростом и вовсе с большую собаку. На голове широкополая шляпа, одет в кожаный плащ, каблук высокий зачем-то. Личики у обоих, как печеные яблочки, важные. При взгляде на них, мир подростка трещал по швам и качался, как пьяный. Умом ты понимаешь, что перед тобой взрослый дядька, но рука так и тянется погладить его по голове или щелбана дать — буквально держишь себя за руку.
Соседний дом почти целиком был отдан глухонемым — этих мы просто боялись. Дети у них были и нормальные, и глухонемые. По понятным причинам мы почти не общались. Да и жили они совершенно замкнутым сообществом. Через дорогу находился детский дом для самых маленьких брошенных с отклонениями в развитии, а дальше по дороге дом УТОС — украинского товарищества слепых. В общем, если, выходя из дома утром, ты не встретил урода, значит что-то в жизни пошло не так.
Легенды легендами, но кое-что всплывало со временем. Вот всплыло тело одного из старших, не поделившего лошадь с цыганами-пастухами. Нашли за Заячьей поляной труп молодой кобылы, забитой насмерть палками и доколотой самодельным ножом. Посадили кого-то. Одного молодого человека забили насмерть в отделении милиции. Ну и много шума вокруг всего этого, песни под гитару на соответствующую тему, рисунки на партах в окрестных школах, похвальба малышни знакомством со «старшаками-конокрадами». Вот и вышел уже кое-кто из тюрьмы. Настоящие наколки, настоящий срок — настоящий уголовник. К 1989 году было окончательно сформировано «землячество Водопарка». Со своими авторитетами, точками и понятиями. Работали на рынке «Радуга», на рынке у метро «Пионерская», шатались туда-сюда, сидели группами на водокачках — здравомыслящие люди за их заборы нос не совали. Малышня на побегушках, грузчиками, курьерами. Кто постарше уже и точки свои держали по продаже сигарет. Карманники, спекулянты, менялы, кидалы, бомбилы позже переродились в братву, и пацаны с Водопарка очень плотно взяли под контроль массив с прилегающими к нему торговыми точками.
Потом были бандитские войны, но я не об этом сейчас. Подробно так рассказываю, чтобы было понятно, что разбуди меня ночью, я бы клички, места отсидок «старшаков» и всех авторитетных пацанов выдал бы, не задумываясь. Не потому что был фанатом такого образа жизни — тюрьма меня никогда не влекла к себе, а потому что иначе было очень трудно выжить. Пройти вечером от автобусной остановки домой было реальной проблемой. Помогали «пароли». «Але! Ты откудава, пацан? — Я с Шаломки, из двадцатки. — Кого знаешь? — Пиму, Обоя, Щелкунчика, Сказю. — А, ну ладно».
***
Направляясь однажды в свое медучилище на трамвае маршрута № 29, за «рулем» трамвая я увидел Дрозда. Перепутать ни с кем я его, конечно же, не мог. Дрозд был авторитетным старшим и меня, сопляка, постучавшего в кабину, он естественно не вспомнил. Весь восьмой класс я проучился на Сталинке, а потом поступил в медучилище и дома стал бывать крайне редко, предпочитая родным подъездам кухню старшей сестры в большом доме на Льва Толстого и подземный переход на станции метро «Площадь Октябрьской революции». Потому к моменту, как я увидел Дрозда, я был совершенно не в контексте и долго думал о том, что именно привело его к такому «беспонтовому» занятию, как вождение трамвая. В общем-то это было и неважно, судя по его посветлевшему лицу, он делал это явно не из-под палки. Может, он собирался жениться, а может, осознал пагубность криминального пути, не знаю. Поразмыслив, я решил, что рад за него.