Медный всадник
Шрифт:
– Небось завалишься спать, – фыркнул Паша.
– Нам пора, – вставила мать.
– Да, – согласился отец. – Идем, Паша.
– Пока, – кивнула Татьяна, хлопнув брата по плечу.
Тот что-то проворчал и дернул ее за волосы.
– Хоть причешись, что ли. Распугаешь прохожих!..
– Заткнись! – весело огрызнулась Татьяна. – Иначе остригусь наголо.
– Ладно-ладно, пойдем, – сказал отец, потянув Пашу за руку.
Татьяна попрощалась с Володей, помахала матери, в последний раз взглянула на удалявшуюся спину брата и вернулась наверх. По пути она столкнулась с дедом, бабушкой и Дашей, которые собрались в сберкассу снимать с книжек деньги.
Татьяна осталась одна и с облегченным вздохом повалилась на кровать.
Она знала, что родилась слишком поздно. Она и Паша.
– Из-за тебя я умру старой девой, – твердила она, на что Татьяна неизменно отвечала:
– Надеюсь, это произойдет скоро и я смогу выйти замуж и привести сюда мужа.
Окончив в прошлом месяце школу, Татьяна поступила на работу, чтобы не проводить еще одно беззаботное лето в Луге, читая, катаясь на лодке и играя в дурацкие игры с детьми на пыльной дороге. До сих пор Татьяна летом сидела либо на своей даче, либо на Марининой, на озере Ильмень, рядом с Новгородом.
Раньше она не могла дождаться, пока поспеют огурцы, помидоры и малина, пока придет время собирать грибы и чернику, удить рыбу. Маленькие летние удовольствия…
Но этим летом все будет по-другому.
Татьяна вдруг поняла, как ей надоело считаться ребенком, именно поэтому она нашла работу на заводе имени Кирова. Почти взрослый поступок. Теперь она работала и старалась каждый день читать газеты, неодобрительно качая головой при упоминании маршала Петена или Невилла Чемберлена, кризиса в Нидерландах и на Дальнем Востоке. Все это она считала истинными признаками зрелости. Кировский завод и «Правда».
Ей нравилась ее работа на самом большом заводе не только в Ленинграде, но, наверное, во всем Советском Союзе. Татьяна слышала, что в каких-то цехах собирают танки, но не верила слухам. Она не видела ни одного танка. Сама она работала в цехе, производившем столовые приборы. Ее обязанностью было укладывать ножи, ложки и вилки в специальные коробки с отделениями. На конвейере она стояла предпоследней. Последняя девушка запечатывала коробки. Татьяна жалела товарку: такая однообразная работа. Ей самой по крайней мере приходилось укладывать три разных набора!
Продолжая лежать, Татьяна думала о том, как здорово будет провести это лето на заводе. Правда, куда интереснее было бы эвакуироваться, увидеть новые места, познакомиться с новыми людьми…
Хорошо бы почитать немного. Она только что начала книгу Михаила Зощенко, писавшего саркастически-язвительные рассказы из жизни обывателей. Правда, отец строго приказывал идти в магазин…
Она жадно посмотрела на книгу. К чему такая спешка? Взрослые вечно торопятся как на пожар! Немцы в двух тысячах километров! Товарищ Сталин не пропустит этого предателя Гитлера в глубь страны! А Татьяне так редко удавалось побыть дома одной!
Как только Татьяна поняла, что немедленной эвакуации не предвидится, война немного ее разочаровала. Что тут волнующего? А вот рассказ Зощенко «Баня» о гражданах, стирающих белье в банных шайках… ужасно смешно. Особенно когда герой терял номерок, от которого осталась одна тесемка, и банщик отказывался выдать ему белье, заявив, что, «если каждый будет предъявлять тесемки, польт не напасешься» и что теперь придется подождать, пока все не разберут, а уж герою выдадут то, что осталось.
И поскольку никто
не собирался эвакуироваться, Татьяна прочитала рассказ дважды, лежа на постели, упираясь ногами в стену и ослабев от смеха.Все же приказ есть приказ. Придется идти за продуктами.
Но сегодня воскресенье, а Татьяна не любила выходить по воскресеньям в будничном платьице. Она без спроса позаимствовала Дашины красные босоножки на высоком каблуке, в которых ковыляла, как новорожденный теленок с вывихнутыми ногами. Дашина походка была куда легче.
Расчесывая длинные, почти белые волосы, Татьяна тихо вздыхала. Ну почему у нее не темные густые локоны, как у отца и Даши? Не то что эти прямые, как солома, белые лохмы! Приходилось заплетать их или связывать сзади. До чего же она ненавидела свои волосы! Мама утешала ее, повторяя, что в детстве у нее тоже были прямые светлые волосы. А бабушка призналась, что, выходя замуж, весила всего сорок семь килограммов.
Татьяна надела свое единственное воскресное платье, убедилась, что лицо и руки безупречно чисты, и вышла в коридор.
Сто пятьдесят рублей считались огромной суммой! Татьяна не знала, где ее отец разжился такими деньгами, но они появились в его руках как по волшебству, а расспросов он не терпел. Что там нужно купить? Рис? Водку? Отец говорил, но она уже забыла. А ведь говорила же ему мать:
– Гоша, не посылай ее! У нее в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Ничего она не принесет.
Татьяна с готовностью закивала:
– Мама права. Лучше пошли Дашу.
– Нет! – воскликнул папа. – Бери сумку. Иди в магазин и возвращайся с…
С чем он ей велел вернуться? С картошкой? С мукой?
Татьяна прошла мимо комнаты Сарковых и увидела, что Жанна и Женя спокойно сидят в креслах, пьют чай, читают как ни в чем не бывало, словно это было самое обычное воскресенье. Повезло же им! Такая большая комната на двоих! Психа Славина в коридоре не было. Какое счастье!
Все шло своим чередом, будто речь Молотова была всего лишь досадным отклонением в мирном течении дня. На какой-то момент Татьяна даже засомневалась: а была ли она, эта речь, и правильно ли она расслышала Молотова? Это продолжалось до того, как она свернула на Греческую улицу и увидела толпы людей, спешивших к Невскому, где находились лучшие магазины города. Татьяна не могла припомнить, когда в последний раз видела такое количество народа на улицах, и поэтому, повернувшись, направилась в другую сторону, на Суворовский проспект. Если все ринулись на Невский, лучше отправиться к Таврическому саду, где было тоже немало магазинов, пусть и не таких богатых.
Парочка, шедшая навстречу, оглядела Татьянино платье и улыбнулась. Девушка скромно опустила глаза, краснея от удовольствия. На ней было великолепное белое платье с красными розами. Она носила его с четырнадцати лет. Отец купил платье в тридцать восьмом у уличного торговца в польском городе Святокрест, куда ездил в командировку от ленинградского «Водоканала»… Тогда он побывал в Святокресте, Варшаве и Люблине. Татьяна твердо уверилась в том, что отец объехал чуть не весь свет. Даша и мама получили варшавский шоколад, но конфеты были давно съедены: два года и триста шестьдесят три дня назад. Зато Татьяна до сих пор носила платье с алыми розами, не бутонами, а цветами, вышитыми на гладком, плотном белоснежном полотне, вернее, не платье, а сарафан с тонкими лямками и без рукавов, облегавший грудь и талию, с широкой юбкой, не доходившей до колен. Если покружиться, юбка вздувалась парашютом.
Беда в том, что Татьяна из него выросла. Честно говоря, платье было не только коротким, но и тесноватым. Приходилось то и дело распускать атласные лямки на спине. До чего же досадно, что она так быстро из него выросла! Правда, до Даши ей далеко: все говорят, у нее изумительная фигура! Не то что у сестры. Бедра, хоть и округлились, все равно оставались узкими, ноги и руки – тонкими, а вот груди налились. Поэтому и приходилось расставлять платье, но грудь все равно распирала ткань. Зато как приятно вспоминать тощую как палка четырнадцатилетнюю девчонку, впервые надевшую платье с розами и вышедшую погулять по Невскому. Ради этого ощущения новизны она снова надела платье в это воскресенье, день, когда Германия напала на Советский Союз.