Медный всадник
Шрифт:
Пытаясь ослабить растущее напряжение, она заговорила о войне:
– Где сейчас проходит линия фронта?
– Движется на север.
– Но это по-прежнему далеко. Ведь правда? Далеко…
– О, мы не знаем, с кем имеем дело. Но скоро все станет ясно, – скороговоркой пробормотал он.
Она прильнула еще теснее.
– Александр, почему Дмитрий словно боится идти в бой? Ведь нам необходимо как можно скорее прогнать фашистов с нашей земли.
– Плевать ему на немцев. Ему есть дело только…
Он внезапно осекся.
Татьяна выжидала.
– Скоро ты поймешь, что главное для него –
– Александр… что такое «неотъемлемое»?
– Право, которого никто не сможет отнять, – улыбнулся он.
– Неотъемлемое… я никогда не слышала этого слова раньше, – задумчиво протянула Татьяна.
– Ты для этого слишком молода, – вздохнул он. Его лицо мгновенно смягчилось и стало еще красивее. – Как прошел остаток воскресенья? Что ты делала? Мама здорова? При каждой встрече мне кажется, что она вот-вот в обморок упадет от усталости.
– Да, и к тому же на нее столько всего свалилось!
Татьяна отвернулась к окну. Ей не хотелось снова заводить разговор о Паше.
– Знаешь, я вчера выучила несколько английских слов. Хочешь послушать?
– Хочу, и очень, только сначала выйдем. Какие-нибудь хорошие слова?
Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но все равно покраснела.
Они вышли у Варшавского вокзала. Татьяна заметила толпу людей, державшихся вместе: женщин с детьми, стариков с вещами, сосредоточенно ожидавших чего-то.
– Куда это они? – удивилась Татьяна.
– Куда глаза глядят. Это те, кто намного умнее и предусмотрительнее остальных. Они покидают обреченный город, – пояснил Александр.
– Покидают?
– Именно. Таня… тебе тоже следовало бы уехать.
– Куда это?
– Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.
Почему всего неделю назад мысль об эвакуации казалась такой волнующей, а сегодня равнялась смертному приговору? Казни. Ссылке.
– Я слышал, – продолжал Александр, – что немцы продолжают наступать, сметая наши войска. Мы не подготовлены к войне. Почти безоружны. У нас нет ни танков, ни самолетов.
– Не волнуйся, – с деланной беспечностью заверила Татьяна, – к завтрашнему дню у нас будет танк.
– У нас нет ничего, кроме людей, Таня, что бы там ни говорили по радио дикторы – слишком большие оптимисты.
– Они и в самом деле оптимисты, – усмехнулась Татьяна, безуспешно пытаясь развеселить Александра.
– Таня!
– Что?
– Ты меня слышишь? Немцы вот-вот подойдут к Ленинграду. Оставаться в городе небезопасно. Тебе действительно нужно уезжать.
– Но мои родные не собираются с места сдвинуться.
– И что из того? Уезжай одна.
– Александр, о чем ты! – смеясь, воскликнула она. – Я еще в жизни не оставалась одна! Даже в магазины почти не хожу. Да и куда мне деваться? Добираться одной до Урала или еще в какое место, куда людей эвакуируют? Или в твою Америку? Хоть там я буду в безопасности? – Все еще смеясь, она покачала головой. Что за вздор!
– Да, на моей родине тебе ничего бы не грозило, – согласился Александр.
Придя этим вечером домой, Татьяна все же осмелилась завести с отцом разговор о Паше и эвакуации. Терпения отца хватило всего на три затяжки, после чего
он встал, затушил папиросу и холодно объявил:– Танюша, откуда ты набралась всего этого? И кто тебе наплел такую чушь? Фашисты сюда не доберутся. И я не собираюсь никуда ехать. Кроме того, Паша в совершенной безопасности, но, чтобы успокоить тебя, я попрошу маму завтра же позвонить и убедиться, что с ним ничего не случилось. Договорились?
– Таня, – вмешался дед, – я попросился в эвакуацию в Молотовскую область [4] . Это за Уралом. У меня в Молотове двоюродный брат.
– Который умер десять лет назад, – вставила бабушка, покачивая своей большой головой. – В голод тридцать первого.
4
Молотов – ныне город Пермь.
– Но жена осталась!
– Какая жена? Она погибла от холеры еще в двадцать восьмом!
– Это вторая жена, а первая, Наира Михайловна, по-прежнему там живет.
– Где это там? Не в Молотове же! У нее дом там, где мы раньше жили, в той деревне…
– Постой! – перебил дед. – Ты хочешь ехать со мной или нет?
– Я поеду с тобой, деда, – весело пообещала Татьяна. – Молотов – красивый город?
– Я тоже с тобой, Вася, – поддержала бабушка, – но не морочь девочке голову. Никого у нас в Молотове нет. С таким же успехом можно ехать на Чукотку.
– Чукотка… – протянула Татьяна, – это у самого Полярного круга?
Дед кивнул.
– Там, где Берингов пролив?
Дед снова кивнул.
– Что ж, может, нам и в самом деле неплохо побывать на Чукотке, если уж все равно трогаться с места.
– Чукотка! Кто меня туда пустит! – взорвался дед. – И кого я буду учить там математике?
– Татьяна просто дурочка! – согласилась мать.
Девушка замолчала. Она совсем не думала о какой-то математике. Просто хотела сострить. И сейчас наверняка хихикнула бы, но взрослые смотрели на нее с осуждением.
– И при чем тут Берингов пролив? – вздохнул дед.
– Ей вечно лезет в голову всякая чушь, – вставила Даша. – Ее внутренняя жизнь всегда меня поражала.
– Нет у меня никакой внутренней жизни, – отмахнулась Татьяна. – А что находится по другую сторону Берингова пролива?
– Аляска, конечно, – объяснил дед. – Но при чем тут все это?
– Да, Таня, помолчи, пожалуйста, – велела мама.
Назавтра отец вернулся домой с продовольственными карточками на каждого члена семьи.
– Представляете, с завтрашнего дня все продукты строго нормированы! Правда, нормы не так уж плохи. Рабочие получают восемьсот граммов хлеба в день, кило мяса в неделю, полкило крупы. Так жить можно.
– Мама, ты звонила Паше? – поинтересовалась Татьяна.
– Пробовала. Даже пошла на междугородную. Ту, что на улице Желябова, но так и не смогла дозвониться. Завтра снова попытаюсь.
Вести с фронта были неутешительными. Военные сводки, расклеенные по всему Ленинграду на деревянных досках, где раньше висели газеты, казались Татьяне совершенно невразумительными. Диктор твердил, что Красная армия побеждает, но немцы продолжают наступать. Каким образом все это получается?