Чтение онлайн

Как ни странно, в голой, неуютной и необставленной квартире с дурацкой полиэтиленовой занавеской в душевой и разложенным диваном посреди голых оштукатуренных стен он чувствовал себя на своем месте. Вернее, без места. Он такой же расхлябанный, неуютный и необжитой, как эта его квартира.

И как с этим справиться – он не знал. И главное – надо ли справляться.

Неожиданное сообщение Рауля Моисеевича заставило его выбраться из постели и отправиться на другой конец города. Нет, не потому что ему это было важно, но потому что он не смог отказать – сотовый старого врача оказался отключен.

Вздохнув, он натянул

Дочь Рауля Моисеевича уже подошла, как раз открывала квартиру, когда Антон вышел из лифта. Он, хмуро улыбаясь, показал сообщение ее отца. Бегло взглянув на парня, она махнула рукой и позвала вглубь квартиры:

– Бери, раз надо, – и ушла поливать цветы, прибирать кровать, проветривать.

Пока она громыхала кастрюлями на кухне, кормила голодного кота, который путался под ногами и отчаянно мурлыкал, Антон нашел шкатулку темного дерева – она пылилась на комоде. Помедлил перед тем, как взять ее в руки, – все еще не уверенный, нужно ли это ему.

Они почти не виделись с Катей с тех пор. Всего пару раз пересеклись, оба раза она смотрела на него не столько враждебно, сколько отчужденно. Он понял: не простит. Принял это и, наверное, переболел. Он по-прежнему смутно помнил то, что происходило с ним, – скорее, воссоздал картинку по скупым и эмоциональным репликам. Не до конца осознал, что произошло и из-за чего Катя его возненавидела, но ему до сих пор снилось, как гаснет ее улыбка. Вот только что алела на губах, освещала глаза, и тут же – растерянность, недоумение и будто смерть.

Он понял: именно в тот момент умерло то неведомое, что между ними возникло. Или не возникло, но проникало в его сны запахами полевых трав, степного солнца и плеска воды в Темзе. Этот цвет напоминал Антону цвет Катиных глаз.

Он пытался жить дальше. Как мог и умел. Пытался наладить отношения с родителями, иногда ему даже удавалось не навлечь гнев отца при встрече. Он пытался жить без нее, с ворохом воспоминаний, которые ложились косыми тенями в памяти.

Сообщение и просьба ей помочь будто резанули по старой ране.

Он смотрел на шкатулку, переминался с ноги на ногу и кусал губы. Пальцы играли ключами – мерное позвякивание смешивалось с грохотом моющейся в кухне посуды.

Оставить все как есть, сказать, что не нашел шкатулку? Или сделать вид, что не понял сообщения Рауля Моисеевича?

«И струсить, как тогда», – сам себя пристыдил.

Вздохнув, взял шкатулку с комода и приоткрыл крышку: внутри лежал неразборчиво исписанный тетрадный лист, изрядно потрепанный по углам и потертый на сгибах. Развернув записку, Антон пробежал ее глазами.

Бред. Он этим точно здесь заниматься не будет.

Сунув записку в карман и схватив шкатулку, торопливо попрощался с дочерью Рауля Моисеевича. Сел в машину. Сердце колотилось, будто перед прыжком с тарзанки. Шкатулка лежала рядом с ним на пассажирском сиденье, он поглядывал на нее с опаской. Казалось, по неприметным рисункам-черточкам на поверхности то и дело пробегали синеватые электрические блики, словно отсветы далекого пламени.

– Бред, – повторил он, убирая шкатулку в бардачок.

Повторно открыл ее уже дома, перечитал записку. Аккуратным, почти ученическим почерком в ней был написан заговор: у Антона вспотел лоб от напряжения,

– … До седого камня, поверну ключом, оберну-поверну три раза, три раза, в три силушки… – пробормотал он вслух.

Пол под ногами завибрировал, мелкая пыль поднялась над бетонной кладкой, замерла, будто в невесомости, и на глазах Антона стала сворачиваться в тугую спираль, уплотняясь. Антон наблюдал, приоткрыв от удивления рот, и невольно воровато оглянулся, когда пустота в его квартире отозвалась шелестом чужих голосов и россыпью искр, волной пронесшихся по поверхности ожившей пыли.

– Черт, – он скомкал лист бумаги и отбросил его в сторону, словно отравленный. Шумно выдохнул.

Пыльная взвесь тут же осела на пол, шаги и посторонние звуки стихли так же внезапно, как появились.

– Чертовщина какая-то, – Антон вытер со лба липкий холодный пот, убрал волосы с лица. – Не может быть…

Он поднял с пола бумагу, расправил, осмотрел записку: обычный лист, вырван из середины простой школьной тетради в клетку. На каждой стороне – отдельный заговор. На первой странице подписано: «На Белеса». Антон начал читать и снова почувствовал что-то странное, будто сквозняк. Оглянулся на окно – закрыто на задвижку. Откуда холодок? Ворвавшись в комнату, он будто растаял, стоило Антону только прервать чтение: не то померещилось, не то и вправду что было.

Любопытство толкало его действовать. Подспудная мысль, что в его руках наконец оказался ключ к потерянным воспоминаниям, загоралась все отчетливее, все ярче освещая желание добраться до истины.

Антон решительно перевернул страницу, прочитал: «Для догляду».

На соседней: «В безлунную ночь, от черного морока».

На последней: «На крайний случай». Внизу, под заговором, значилась пометка другим почерком, кривым и неразборчивым, с вытянутыми в линейку буквами, – очевидно, это была рука пожилого врача:

«Не пользоваться без необходимости, связывает все миры». И большой восклицательный знак, обведенный в кружок.

Этот знак поселился и в мозгу Антона, как зажегшаяся лампочка. Как загоревшийся маячок.

Ярослава там тоже была… В тех полубредовых снах.

Он снова и снова возвращался к записке: какой из этих заговоров должен вызвать Ярославу?

Антон с усилием представил себе бойкую светловолосую девчонку, яркую и остроглазую. «Она выросла, наверное, может, и замуж вышла», – строго сказал себе.

Еще раз пробежал взглядом заговоры. Первый отбросил – четко написано, что он связан с Белесом. «В безлунную ночь» выглядело как защитное заклинание: «Путы белые, пути светлые», – тоже не то. Оставалось два – «Для догляду» и «На крайний случай».

Антон поморщился. Погуглил, что догляд – это присмотр, а какой ему присмотр нужен? Он только пожал плечами и развернул заговор «на крайний случай» – в конце концов, сейчас определенно именно такой.

Молодой человек прочитал про себя первые несколько предложений, запинаясь, – почерк здесь стал неразборчивым, видно, человек, писавший строки, сильно торопился. Некоторые строки, попавшие на сгиб, оказались сильно повреждены. Тогда Антон оторвал кусок от стоявшего в углу рулона обоев, нашел на подоконнике простой карандаш и переписал текст своей рукой.