Чтение онлайн

– Да, это вроде китайского иглоукалывания. Нервные расстройства, испуг, сглаз, заикание. Вот у детей часто бывает. Напугают чем-нибудь, а потом мучаются. Ребенок не спит, беспокоит других, дрожит, как лист. А чылдагчи с божьей помощью - раз и норма. К ней полгорода детей возит, - терпеливо продолжал просветительскую деятельность мой друг.

– А побочные эффекты?
– недоверчиво поинтересовался я.

– Что ты, родной. Младенцев лечит, - уверил меня Эльдар, но, помолчав, добавил, - а вообще, все от Аллаха.

– Неудобно как-то, - сказал я неуверенно, - дети, а тут взрослый человек.

– Перестань. Взрослые к ней тоже обращаются и потом, тебе нужна солидность или конфиденциальность?

Последний козырь мне было крыть нечем. Я замолчал и уставился в окно.

Вскоре мы въехали в Маштаги. Репутации сего легендарного

поселка позавидовал бы знаменитый район Лондона, чье название обычно вызывает скабрезные улыбки наших сограждан, никогда не бывавших в нем, а также кварталы Сингапура вместе с замечательным американским городом Чикаго. В Болгарии есть габровцы, в России - чукчи, а у нас - маштагинцы. Несмотря на полную обессиленность, я с любопытством поглядывал по сторонам и даже предвкушал момент, когда развалюсь в кресле моего шефа и гордо скажу: "Вот когда я был в Маштагах..." Визг тормозов прервал мечтания идиота. Потирая ушибленное место, я, наконец, понял почему переднее стекло машины называется лобовым. Однако, Эльдара мои лингвистические достижения, кажется, не интересовали. Он буркнул мне "Жди" - и скрылся в большом, ничем не примечательном доме, перед которым стояло с десяток автомобилей. И тогда я почувствовал, как сон снова одолевает меня. Совладать с приступом мой ослабленный организм был не в силах. Я закрыл глаза и отдался злой воле... Вдруг кто-то тронул меня за плечо.

– Хорошо, что ты пришел, - сказал я с облегчением, мгновенно расставшись с сонливой дурнотой.
– Я чуть было не заснул.

– Аллах с тобой, - засмеялся Эльдар, - ты уже минут сорок, как спишь.

Я недоверчиво улыбнулся.

– Потом осознаешь. Пошли быстрее, иначе наша очередь пройдет, а до завтра, боюсь, ты не дотянешь.

– Может быть, не надо, - засомневался я, - сон-то был спокойным. Все прошло, наверное.

– Нет уж, дорогой, если приехали идем. Считай для профилактики, Эльдар решительно потянул меня за рукав.

– Только без рукоприкладства. Иду, - выразил я свое смирение и поплелся за моим кавказским Вергилием.

Поднявшись по крутым ступеням, мы оказались в длинном, узком коридоре. На лавке, вдоль выкрашенной известью стены, сидели, как выразился бы закоренелый статистик, "представители разных половозрастных групп". Воздух был так насыщен их надеждой на чудо и непоколебимой уверенностью в исцеление, что я сам по неволе впал в возбужденное состояние. Это мне не понравилось. Тем временем справа отворилась дверь, явив нам усталую, измученную женщину. Она счастливо улыбалась, кого-то непрерывно благодарила и прижимала к себе заплаканного малыша. Публика оживилась - конвейер чудес работал исправно. "Вперед!" - скомандовал Эльдар и мы вошли в волшебную дверь.

Тропинка, вытоптанная многочисленными посетителями в толстом ворсе ковров, устилающих пол, вела к середине комнаты, где у противня с тлеющими угольками, сидело две женщины, укутанные в большие черные платки - кялагаи, что делало их похожими на два, отшлифованных прибоем валуна. Возраст первой из них был не определен, так что можно было легко ошибиться в прогнозе на столетие. Добрые, тонущие в трещинах морщин, карие глаза казалось помнили первые дни этого мира. Они как бы говорили: "Нас не тронет тлен, но ты уже прах..." И я ощутил этот прах, почувствовал бесполезность и никчемность прожитых лет - то немногое, что приводит человека к самоубийству. Дни пеплом струились сквозь пальцы и я понял, что упустил из виду еще один выход или исход - ванна с горячей водой, хорошо запертая дверь и лезвие. Какой, легкий, простой, привлекательный путь! Какой опасный конец... какой грешный финал... Если во мне и оставались силы, я бросил их все на то, чтобы отвести взгляд от добрых глаз и опасных дум. Но ненадолго, ибо снова оказался в плену. Я был захвачен глубокими, красивыми глазами второй женщины. И там в их глубине было удивление. Удивление каждому новому мгновению, секунде, часу, столетию... В удивлении была радость, а в радости - вера... Я улыбнулся. Это хорошо, когда зачем-то нужно жить. Пусть даже ради неизвестности.

Эльдар перебросился несколькими словами со старухой и приказал мне тоном дешевого конферансье:

– Сними костюм и задери рубашку.

– Для чего?
– спросил я, раздеваясь.

– Она тебя угольком где надо прижжет, и будь здоров.

– Мы так не договаривались.

– Девственности тебя никто лишать не

собирается. Давай, не позорься перед женщинами.

– Имей приличие, - возмущенно процедил я сквозь зубы.

– Спокойно, они ни слова не понимают. Говорят исключительно на маштагинском диалекте.

– Ладно, будь по-твоему, сутенер несчастный, - со вздохом согласился я и, трепеща, поднял рубашку.

Молодая женщина поворошила в противне, выбрала щипцами уголек, один вид которого мог бы осчастливить мазохиста, и передала его старухе, которая видимо и являлась чылдагчи, но та не торопилась начинать насилие. С минуту всматривалась она в мое тело, а потом вдруг всплеснула руками.

– Вай, Аллах!
– почти выкрикнула она.
– Ахурин нюкари!

– Что? что такое?
– взволнованно запричитал я, - это серьезно? Что она сказала?

– Она сказала "Слуга Ахуры", - перевел Эльдар.

– Боже, наверное, это безнадежно, - прошептал я, проваливаясь куда -то, как в кабине скоростного лифта.

Пока я испытывал прелести невесомости, чылдагчи приказала что-то своей помощнице, не замедлившей покинуть нас. Затем она заговорила с Эльдаром.

– Мне приказано вернуться за тобой через час, - объяснил удивленный друг.

– Надеюсь, ничего ампутировать не будут?
– с надеждой спросил я. Женщина снова заговорила, обращаясь на этот раз ко мне.

– Она велит тебе освободить сердце от страха. Ты здоров, но тебя ждет Ахура. Сегодня Великий день, - перевел Эльдар и добавил от себя, - Черт знает, что...

– Не уходи, - жалобно попросил я его.

Эльдар задумчиво посмотрел на меня, как бы оценивая мои шансы дожить до рассвета.

– Ну, ты прямо, как маленький. Я тебя в машине подожду, - решительно сказал он и скрылся за дверью. Я остался один на один с чылдагчи и ее непонятными намерениями.

– Гяль ардымджа, - позвала старуха, сдергивая со стены ковер. За ним, как в старой волшебной сказке, оказалась дверь. Чылдагчи отворила ее и поманила меня рукой. Я пошел, хотя вернее сказать "неведомая сила увлекла Тима Арского за собой". За дверью обнаружилась лестница. Ступеньки потоком струились под ногами. Мы спускались все ниже и ниже, и мне стало казаться, что я чувствую жар горнил преисподней. Наконец, мы остановились у небольшой деревянной двери. В свете древней масляной лампы, висевшей на стене, странно поблескивали медные полосы, стягивающие старые доски. Чылдагчи потянула дверь на себя, и та со скрипом отворилась, обнажая переменчивое пространство. Там, раздвигая тьму, пылал огонь. Я был не так далек в своих безумных предположениях и теперь безрезультатно пытался побороть ощущение необратимости происходящего. Чылдагчи прикрыла дверь и прошла к очагу. Всякие нехорошие мысли полезли в мою бедную голову, а перед взором всплыла картина кровавого жертвоприношения секты местных людоедов. Мне виделся Эльдар, удовлетворенно пересчитывающий вознаграждение за очередную услугу. О, Господи... Тем временем старуха зажгла шесть светильников и расставила их вокруг огня, затем сняла платок и медленно развязала пояс, стягивающий ее, когда-то стройную, фигуру. Сжимая концы пояса в руках, она что-то принялась нашептывать. Некоторое время спустя она снова обвязалась им, трижды обернув витый шнур вокруг поясницы и затянув его узлом спереди и сзади.

– Гяль бура, - позвала старуха, опускаясь на колени и знаками предлагая мне сделать то же самое. Проклиная этот день и свою мягкотелость, я повиновался. Чылдагчи заговорила. Я не знал этого языка, но было в нем что-то призрачно знакомое, подобно запаху материнского молока. Плавная речь поплыла по залу. Ее внутренний, поначалу неясный, ритм охватил меня и вскоре я покачивался в такт странной молитве. Женщина подняла над головой глиняную чашу и плеснула из нее в огонь. Пламя взвилось ввысь, облизав каменный свод. Ярче загорелись светильники.

– Ич, Ахурин нюкари, - приказала старуха, дотронувшись рукой до своих губ. В чаше отражался огонь... или нет... Это чаша огня! Да, да... Я хочу! Я хочу испить его силу, принять его страсть, понять его муки.

– Ич, - повторила старуха.

Но как я могу пить? Пить огонь? Чылдагчи запела. Я закрыл глаза. Не я, а чаша припала к моим устам, в сладостном томлении отдавая свое безвкусное содержимое.

– Хаома, - произнесла старуха и вновь запела. Я смотрел на огонь, на странную игру бликов на стенах, на облака, отсвечивающие красным, на море, несущее в гребнях волн разбитое отражение священных огней храма.