Меч истины
Шрифт:
Фу-х, вымолвила – самой страшно стало! Вспомнилось, у нас Белой Девкой смерть звали. Не дай Светлые Боги приманить! Я за ней следить взялась украдкой, поняла: а ведь готы боятся ту, что на моём родном языке говорит. Так же боятся, как Белую в моей деревне боялись. Сила у неё не заёмная, не от пояса чьего-то там, это я уже знала. Перестало ведь тошнить, совсем перестало! Как она мне глаза раскрыла, я вспомнила, что старшие Подруги говорили: когда сына носишь, на седьмой неделе всегда тошнит. Наши так мальчишек узнавали, вытравляли загодя. Вот какая я беспамятная – и эту свою жизнь совсем забыла, позади оставила. Всё затмила любовь к высокому чужаку, которого нет на свете роднее.
Готы звали вещунью Гейст, по-нашему Блазень будет.
От моих мужиков она пряталась, как от грозы небесной. Хоть Лугий один раз её оборонил от белобрысого увальня Хагена. Мне прежде галл бабником казался, охочим до пива и пустобрёхства. После поняла: они, мужики, пуще всего боятся, чтобы их не сочли лучше, чем они есть. Вот и маются дурью, напускают на себя видимость: «Я и такой, я и сякой! Неужели ты меня полюбить хочешь?» Прям потеха с них! Муж хорошо себя понимать должен, чтобы в дурного мальчишку не играть. Мой Марк не из таких. А Лугий любит почудить, буку состроить. Вот и Хаген такой же: с виду прост, а на уме много чего держит.
Хаген у моей вещуньи что-то вызнать хотел. Это и Визарий говорил, и сама я видала. Не любит он Белую Девку, но боится меньше, чем другие боятся. Хагенову сестру Гуннхильду я повидала тоже. Гордая, прямая, как стрела, непоклончивая – и как она с Рейном ладит? Вождь нравом крут, и на кулак скорый, а её не трогал, хоть и нет меж ними великой любви. Одно непонятно – зачем он её в жёны взял?
Но эти мысли все между делом были. Мне же хотелось приблизиться к странной вещунье и на родном языке с ней поговорить. Несчастная она девка, мне её жалко стало. Не сразу, правду сказать. Сперва я ей простить не могла, что она о глазах Визария говорила. Теперь я Мирину вдруг по-настоящему поняла: ох и ревнючий мы, бабы, народ! И не отняли у меня ничего, лишь поблазнилось, а уже не по-хорошему взъелась. Открыл же мне глаза случай, узнала, по ком чудная девка сохнет.
У Гейст от Рейна дочурка была. Славный такой звоночек лет трёх. Золотая головёнка и среди светлых готских малышей, как солнышко светила. Они и звали её по-своему – Гельд. А мать называла Златкой. Мужа таким дитём порадовать – чего счастливее! Только не было у Гейст мужа, и Рейну она непонятно кто. Хорошо хоть дитё признавал. Мамка от этого, знать, страдала, а малюхе хоть бы что: всё с улыбкой, всё лопочет что-то или поёт. А говорила Златка на удивление чисто, язык не коверкала. Умная девочка. Её ровесники только взапуски бегали, эта же могла сидеть где-нибудь за сараем, разложив немудрёные игрушки, и разыгрывать всякие действа. Мне нравилось глядеть за ней издали, представляя, как будут играть мои дети. Смешно сказать, я всё украдкой трогала живот, ожидая, когда там пошевелится мой сын.
У Златки были свои игрушки, она с ними представляла сцены, ровно в театре, который я сама впервые увидела в римском городе о прошлом годе. Любимцами в Златкиных играх были ладная соломенная куколка, именуемая Лучиком, и долготелесое корневище, схожее с человеком, которое девчушка называла Правым.
Соломенный Лучик скакал по тёсаной ступеньке на суковатой колючей загогулине.
– Что это? – спросила я баловницу.
– Волшебный Хорсов конь, - ответила она и поглядела на меня неласково – неужто я таких простых вещей не знаю?
Надо будет Лугию сказать, чтобы вырезал ей лошадку, он ловок с ножом – ложки там или что у него всегда выходили. Дитю игрушку вырезать – с него тоже не убудет. Изранится ведь корягой дитё!
Потом до меня дошло: она имя бога сказала, которое и мне памятно. И говорит Златка на том же языке, что и мамка её. На том языке, который я вспомнить хочу. Я не могла от неё так просто уйти!
–
Расскажи мне про своего Лучика.Девчушка пожала плечами, что тут, дескать, рассказывать:
– Лучик по свету ходит, мечом кривду со света гонит, золотой головушкой светит, девицу красную ищет. Найдёт – свадебка будет! – тут она улыбнулась, словно это было в сказке любимое место. А потом вдруг забормотала серьёзно. – Слово моё крепко будь: как нитка к веретену, так ты к дому моему!
Меня так поразил её ведовской приговор, я не сразу нашлась спросить:
– Что это ты делаешь, Златка?
Она снова посмотрела на меня строго и молвила:
– Так сказку надобно заканчивать. Не мешай! Иначе Лучик суженую не найдёт - не узнает. Так мамка завсегда говорит.
Я подняла голову и вдруг увидела Белую девку, стоящую у дальней стены сарая. И в глазах у неё стояла смертная тоска.
Лучик мечом кривду гонит, говоришь? Что же он, окаянный, ещё делает?! Присушил ведь Гейст, как есть присушил – когда успел только!
…Подошел Лучик к воротам. Хорс-солнышко только-только домой вернулся. Зори-зареницы его встречают. Поклонился Лучик светлому богу, рассказал о своём несчастии, да просит Хорса: «Светлый Хорс-солнце, ты каждый день по небу летаешь, всю Землю-матушку видишь. Посмотри, не видать ли где суженой моей?»
Отвечает ему светлый Хорс: «Посмотрю я, где твоя суженая, добрый молодец. Только сослужи и ты мне службу: конь мой верный, что каждый день меня по небу носит, по ночам убегать стал. Привязывать пробовал, запирать – сладу не стало. К утру прибегает. Ты бы проследил, куда он бегает, а я посмотрю, где твоя милая».
Поклонился Лучик Хорсу, пошёл на коня посмотреть. Стоит у поилки солнечный конь. Сам рыжий, грива золотом блещет – аж глазам больно. Попил солнечный конь, глянул на Зорь-зарениц, что его хлебушком в стойло манили, фыркнул, встал на дыбы, заржал, перемахнул через высокие дубовые ворота – только его и видели. Выбежал Лучик за ограду, да где же человеку за конём угнаться, что солнце по небу носит. Далёко где-то мелькнул золотой сполох, да и пропал.
Закручинился Лучик. Сел на завалинку, думу думает. Подходит к нему Перунов пёс и молвит человеческим голосом: «Не угнаться за конём без коня».
Весь день, пока Хорс-солнышко Землю объезжал, Лучик его табуны осматривал – коня выбирал. Понравился ему один жеребец – сильный, да быстрый. Взнуздал его Лучик, привязал у ворот, стал ждать, пока Хорс-солнышко домой воротится. Приехал Хорс, отпустил своего солнечного коня к поилке. Как вчера, испил конь водицы, зыркнул на Зорей, перемахнул через ворота. Лучик только этого и ждал. Вскочил на своего коня, хлестнул его по крутому боку, кинулся в погоню. По полю скакали – не отставали. По горам скакали – не отставали. Через реки скакали – отставать начали. Взобрался Хорсов конь на высокую кручу, прыгнул и поскакал дальше по воздуху. Осадил Лучик своего коня, да обратно поехал.
Весь день думал Лучик, как ему за конём волшебным угнаться. Когда вернулся Хорс-солнышко, затаился он у поилки. Подошёл солнечный конь водицы испить, вскочил Лучик на широкую спину, ухватился за гриву шёлковую, к шее крутой припал, обхватил ногами бока. Заржал солнечный конь, встал на дыбы, взбрыкнул, крутится, пытается сбросить Лучика. Но крепко Лучик ухватился. Побрыкался солнечный конь и помчался прочь от Хорсова двора.
Скачут полями – держится Лучик. Скачут через реки – крепко держится Лучик. Скачут горами – ещё крепче держится Лучик. Взобрался солнечный конь на кручу, прыгнул с нее. Перехватило дыхание у Лучика, замерло сердечко, чуть не упал. Так сильно коленями бока сжал, что заржал конь жалобно. Вдруг слышит Лучик, будто эхо – отзывается кто-то. Проскакал конь по лунной дорожке, остановился у берега реки. Слез Лучик, прислушался. Ржёт солнечный конь – вторит ему кто-то. Пошёл Лучик за конём. Смотрит, лежит под ракитовым кустом кобылица, морду к Хорсову коню тянет.