Майя и другие
Шрифт:
Вскоре так сложилось, что одна из моих помощниц забеременела, а потом вышла замуж, что так типично для секретарш. Текучка кадров образовала вакансию для бывшей однокурсницы. Мне не хотелось с ней даже встречаться, но под напором мамы я позвонила Венере, и на следующий день она уже явилась ко мне на работу. И сразу озадачила меня тем, что первым делом, обойдя офис, нашла холодильник в маленькой кухне при кабинете, распахнула его и стала пристально вглядываться внутрь. Покопавшись, наконец вытащила колбасу. И всю ее съела!
Благодарный взгляд дней через десять она стала забывать дома, словно сумочку или шляпку. Быстро приосанилась, перестала пахнуть,
Хотя это был единственный человек на свете, который мог изменить выражение ее лица – из состояния хладного равнодушия в похоронное. То он прекращал разговаривать, то устраивал оргии с “золотыми душами” в общественных местах, то ложился спать отдельно, то плохо отзывался обо мне как о человеке. Я едва его помнила, но она исправно мне передавала оскорбительные высказывания в мой адрес. У меня не было мужа, и я, по словам Венеры, тоже ломала ей семью, задерживая на работе и отправляя в командировки. Я хотела, чтобы “она стала такой же одинокой”, настаивал он в пересказе моей секретарши.
– Зачем ты мне все это передаешь? – не вникая, отмахивалась я.
На девятый месяц работы, дождавшись, когда все ушли, Венера встала у косяка двери между кабинетом и предбанником и заявила:
– Он не спит со мной уже больше недели. И сегодня старшая дочь мне вдруг сказала, что я всегда нуждалась только в нем, а на нее мне было наплевать… тогда, в детстве, когда ей было двенадцать лет, она говорила мне, что он… ну, целовал ее, а я не придала значения… и она его ненавидела все эти годы…
– Как поцеловал ее?
– Ну, это было уже давно! Восемь лет назад…
– А ты спросила его тогда, что это за “поцелуи”?
– Я? Я спросила… – Венера вдруг растерялась. Припоминая, медленно перечисляла: – Она плакала, не хотела с ним оставаться дома наедине… но я не имела сил! Я с утра до вечера готовила, развозила обеды, и у меня все-таки была вторая дочь… Это она должна была меня жалеть и помогать! – Ее агрессивная атака сникла, она помолчала. – Они часто оставались дома одни, он работает на дому…
– То есть ты, Венера, не разобралась, что он делал с твоей двенадцатилетней дочерью? Ты не спросила ее, что же произошло? – я даже повысила голос.
– Я спросила у него, он сказал, что все неправда! И дочь уже тоже молчала, и ничего нельзя было добиться от нее…
Повисла пауза.
– Это очень странная история, – сказала я. – Прошло восемь лет, хотя бы спроси сейчас. Ведь она теперь… поразговорчивее?
– О да! Так хамит… и его ненавидит.
Сейчас это не скрывает.– Но ты должна спросить!
– Да, я спрошу, – тихо проговорила она. – Потому что, мне кажется, она стала ненавидеть и меня.
Она постояла, наверное, минуту – на ее равнодушно-окаменелом лице появилось изменение, оно стало озабоченно-окаменелым.
В следующие дни, недели, месяцы разыгралась настоящая драма: Венера выяснила спустя восемь лет, что все эти годы “гений” заставлял ее старшую дочь жить, спать с ним, делать все, что он прикажет, угрожая, что он все расскажет маме, “потому что дочь сама виновата”. И закончилось это только года два назад…
Венера сидела на работе, не отвечая на звонки, вопросы, тупо уставившись в стену. Стучалась ко мне в кабинет, чтобы снова и снова повторить:
– …я вставала в шесть утра, шла с сумками на рынок, закупалась там, потом чистила картошку и морковку, делала фарш, он все это время спал, я варила эти супы в кастрюлях, жарила котлеты тоннами, откладывала ему, детям и уезжала, чтобы все эти неподъемные чаны развозить по офисам на троллейбусе и метро! У меня не было денег на такси! Я возвращалась вечером, а он сидел весь творческий и в муках над фразой – за столом в удобном кресле и чиркал в своих бумагах. А вчера я потребовала мне дать все почитать!.. Но он не дал! Неважно… все это время, пока меня не было, моя дочь возвращалась к нему из школы, и он раздевал ее, укладывал в нашу постель…
Она не могла остановиться.
В ее редкие паузы я спрашивала только:
– Как ты могла не замечать этого?
Она как автомат, как робот, который пытается вспомнить цифры, отвечала:
– Да, она была неуправляемая, она дерзила мне! Она ненавидела нас всех и плохо училась… она… она… она любила только танцевать, как я! – И на этих словах Венера выдыхала: – А теперь мы живем втроем: моя старшая дочь, я и моя младшая дочь от него! Он – отец моей второй дочери. И он – насильник моей первой дочери.
– А что он? Что он?
– Сначала он сознался, потом испугался и теперь все отрицает! – впервые за годы нашего общения Венера говорила не только о себе! Вопросы “нижнего отсека”, любовных пауз ее не занимали.
История эта длилась, наверное, год. Через общих знакомых несостоявшийся “гений” (уже можно об этом говорить как о свершившемся факте) передавал, что его оклеветали, подстроили и подтасовали. Мнения и симпатии разделились, был даже замешан священник, тоже бывший математик, который учился с нами, – он призывал к прощению. Но Венера подала на развод, так как “гений” оказался официальным мужем. Его выписали из квартиры. Судебную канитель взял на себя мой адвокат. Муж был изгнан. Его родная дочь общалась с ним по выходным, выезжая на окраину города, где он смог снять себе угол. А старшая дочь поселила вместо отчима жениха араба, с которым познакомилась в том же танцевальном клубе, куда любила ходить ее мать. Вскоре она забеременела.
Бывало, теперь, после развода, мать и дочь нечаянно встречались и плясали там, соревнуясь, кто из них лучше. Венера теперь ходила каждую пятницу или субботу в клуб. В понедельник она рассказывала если не мне, то другим секретарям и даже посетителям:
– Я в пятницу пришла такая усталая, но стала танцевать, и все вокруг меня сплотились; затмила всех, даже дочь моя старшая отошла в сторону! До трех ночи не могла остановиться, а один мужчина сидел и ждал, ждал меня…
– Дождался? – слышала я через дверь вопросы к ней, и Венера радостно продолжала повествование: