Матрица войны
Шрифт:
Он оживит свои прежние военные связи. Отыщет знакомых медиков, в секретных лабораториях изучающих психотронный эффект, трансляцию мыслей на расстоянии, строящих парапсихологическое оружие. Эти умные, серьезные люди листают древние магические рукописи, конструируют электронные генераторы, опускают волшебниц и магов на дно океана и в подводных лодках за тысячу километров принимают от них послания. Эти врачи осмотрят Дашу, установят диагноз ее лунного недуга, поставят заслон между нею и духами тьмы. Даша поправится, и они снова вместе уедут на Оку, будут лежать на солнечном берегу у студеной лазурной реки, и она на ладони поднесет ему перламутровую ракушку с крохотными песчинками солнца.
Или нет, он не станет прибегать к сомнительным,
Но нет, он не станет, пусть даже в минуту высшего смятения, нарушать заветы святоотеческих старцев, предаваться колдовству, ворожбе. Он пойдет к православному батюшке, к оптинскому священнику, поставит Дашу на колени посреди солнечного тихого храма. Под пение хора, среди неярких свечей и лампад, батюшка накроет ей голову золотой епитрахилью, прочитает очистительную молитву. Храм, наполненный солнцем, витающими под куполом голубыми ангелами, седобородыми праведниками и апостолами, исцелит Дашу. Пресвятая Богородица в малиновых долгополых одеждах опустит над Дашей свой дивный покров, заслонит ее от злых духов, сбережет ее чистую душу.
Но если не помогут лекари и целители, молитвы и заговоры, новейшие лекарства и древние отвары и зелья, он возьмет Дашу к себе. Будет денно и нощно подле нее, в самые страшные минуты ее недуга. Станет терпеть ее болезнь, отвлекать эту болезнь на себя, выманивать ее из Дашиной потрясенной души, завлекая ее в свою душу. И пусть он погибнет от ее болезни, пусть сойдет с ума, но она подле него исцелится. Как погиб его дед, земский врач, служивший в области Войска Донского, заразившийся в тифозном бараке, – сам умер от тифа, но погасил эпидемию.
И этой жертвой, этим беззаветным служением он совершит свой последний жизненный подвиг. Выполнит божественное предназначение. Угадав волю Творца, уйдет с земли, исполняя заповедь страдания «за други своя». Оставит жить Дашу в ее молодости, красоте.
Так думал Белосельцев, вспоминая минувший день, готовясь ко дню завтрашнему.
Назавтра был вернисаж, открываемый усилиями Дашиной мамы, которую звали певучим именем, напоминавшим вытянутое горло восточного кувшина, – Джулия. На вернисаж модного художника созывались его не менее именитые товарищи, искусствоведы, критики, репортеры телевидения и газет. Даша помогала маме устраивать зал, готовить фуршет, закупать напитки и бутерброды. На этот вернисаж был зван Белосельцев, который отправился туда с нежным щемящим чувством, полный решимости осуществить свой жертвенный план – предложить Даше переехать к нему, пользоваться всем, чем он располагает, а главное – его неусыпной заботой, бережением, жертвенным служением, чем будет преодолен ее недуг, произойдет исцеление.
Вернисаж проходил в особняке, в арбатских переулках, в старинном танцевальном зале с колоннами, лепниной, люстрами и местом для оркестра. У подъезда было тесно от лимузинов, возвышался фургон телестудии, из которого вываливались резиновые кабельные жгуты, змеились вверх по ступеням, в двери особняка. Вдоль этого змеиного туловища, стараясь не наступить на живые опасные связки, Белосельцев проследовал в особняк.
В просторном наивно-ампирном зале было людно. Расхаживали, раскуривали сигареты и трубки, стояли группами или в нарочито показном одиночестве. Гудели, громко и возбужденно вскрикивали, разражались заливистым смехом. Подносили к губам пластмассовые стаканчики
с вином и водкой. Совали в рот изящные сооружения из хлеба, лепестка ветчины, маслинки, пронзенной крохотным деревянным копьем. Двигалась телекамера, заглядывая своим любопытным глазом в бородатые лица, выпученные глаза, в хохочущие и жующие рты. Останавливалась и внимательно, с интересом и непониманием рассматривала главный предмет вернисажа – инсталляцию, изобретенную маститым художником, снискавшим славу в европейских и американских кругах.На стене, среди зеркал и лепнины, была прикреплена пузырчатая, складчатая пленка, неопрятно обвисшая, соединенная множеством красных и синих трубок с металлическими газовыми баллонами, стоящими у колонн. Над всем этим, как охотничий трофей, была прикреплена к стене голова быка, обрубленная по шею, с выпуклыми черно-стеклянными глазами, косматым загривком, кольцом в носу. Вся инсталляция называлась «Бычьи легкие». Красные и синие трубки соответствовали кровяным артериям и венам, трахеям и бронхам. Баллоны с газом содержали атмосферу, которой дышит бык. И вся затея, как это значилось в письменном, приклеенном к стене пояснении, повторяла знаменитый опыт Леонардо да Винчи с раздуванием бычьих легких.
Белосельцев все это бегло и с раздражением осмотрел, выискивая Дашу среди чужой и неприятной публики. И вдруг увидел ее.
Она стояла у столика с винами и закусками, в темном, великолепном, вчера ей подаренном платье, прекрасная, с голой шеей, округло выступавшей, жемчужно светящейся грудью. Ее волосы были собраны на затылке в тяжелый пук, укрепленный высоким костяным гребнем. Лицо сияло, улыбалось. Зеленые, расширенные глаза хохотали. Она внимала какому-то крупному рыжеволосому мужчине, чокаясь пластмассовым винным стаканчиком. Увидала Белосельцева издали, через головы. Осветилась радостью. Махнула широким приглашающим жестом, приподняв в голой руке стаканчик, став на минуту похожей на античную деву с факелом.
– Как я рада, что ты пришел! – Она быстрым сильным пожатием стиснула его пальцы, и он почувствовал их жар, их трепещущую нервную силу. – Это очень близкий мне человек! – представила она Белосельцева рыжеволосому собеседнику. – «Мой генерал», так я его называю… А это Натан, очень известный художник.
– Мы говорили с Дашей о том, что ей надо позировать, – сказал Натан, дружелюбно поклонившись Белосельцеву. – Она великолепна. Я бы хотел написать ее портрет в стиле магического реализма и повезти этот портрет в Австрию. У меня осенью большая выставка в Вене.
– Я дала согласие, – сказала Даша. – Ведь ты говорил мне, что хотел бы видеть меня на портрете. Большой портрет для Натана, для его венской выставки. А миниатюру для тебя, для твоего медальона. Вы сделаете миниатюрную копию для моего генерала, Натан?
– О да, миниатюрную копию для генерала! – усмехнулся рыжеволосый художник.
Белосельцев остро, ненавидяще, поражаясь своему злому чувству, взглянул в упор на близкое, в рыжих веснушках, с рыжими жирными бакенбардами и вихрами лицо. Странным образом оно напоминало бычью голову, укрепленную на стене, – такое же крупное, с жестким загривком, с коротким влажным носом, вывернутыми, жарко дышащими ноздрями, которыми он, казалось, обнюхивает Дашу. Пускает в нее горячие струи воздуха, распираемый душной, набрякшей силой, липкой слюной, клокочущей перламутровой слизью. Даша заметила его отвращение, но оно не огорчило, а развеселило ее.
– Не правда ли, – обратилась она к Белосельцеву, снова сжимая ему руку быстрыми горячими пальцами, – Натан похож на вавилонского быка, только кольца в ноздрях не хватает… Натан, это платье подарил мне мой генерал. Не правда ли, оно мне идет! – Она отступила на шаг, медленно, плавно поворачиваясь. И художник, пока она поворачивалась, оглядывал ее с ног до головы жадными выпуклыми бледно-голубыми глазами, расширял большие, красноватые от обильной крови ноздри, словно вдыхал запахи, исходящие от ее волос, обнаженных плеч, стянутых тканью бедер.