Мастерская дьявола
Шрифт:
— «Паучок» с тобой? — спрашивает Алекс.
Когда-то давно я сказал ему, как называю эту штучку.
— Лучше отдай его мне сразу, а то как знать, сколько у нас потом будет времени, — говорит Алекс.
— Из-за чрезвычайного положения, да? — уточняю я.
— Что бы ни случилось, держись меня, вот что я тебе скажу. Так где он у тебя? — наседает Алекс Напористый. Кажется, чуть ли не вчера мы с ним общались в Терезине. Теперь на нем спецовка с широкими карманами, из которых торчат плотницкий метр, клещи и всякие другие инструменты. В руке отвертка, с шеи свисают проводки. Он выглядит как ремонтник. Таким я его еще не видел.
Люди,
У нее на руках малыш, второй цепляется за ее юбку; Марушка прижимает губы к детской макушке, покрытой нежным пушком, шепчет что-то.
Там, в углу комнаты, много детей и женщин, в том числе пожилых.
— Хочу тебе кое-что показать. Такого у вас в Терезине не было.
Мы проходим за ширму. Я снова всматриваюсь в полумрак, ощущая в ботинке «Паучка». Но что потом? Что будет со мной, когда я передам его Алексу? Куда я денусь? Вот вопросы, которые я должен обсудить с паном Напористым. И как можно скорее. Он берет меня за локоть, и мы идем дальше.
В заднем сумрачном помещении несколько манекенов в человеческий рост стоят и сидят, согнувшись на стульях.
Это не невесты, как та девушка с блестящей повязкой на лбу. От всех этих людей пахнет затхлостью.
Вдруг один из стоящих манекенов шевельнулся… я чуть не вскрикнул от неожиданности…. он раскрывает мне навстречу объятия… Я недоверчиво таращусь на его лицо. Смуглый человек со сморщенной кожей, нос торчит как клюв. Такого старика я еще в жизни не видывал, Лебо и Каган могли бы в детстве ходить в садик, где он был бы воспитателем.
Мой шок становится еще глубже при звуках голоса, издаваемых этой развалиной.
— Здравствуй, товарищ, — говорит он по-чешски и обнимает меня. При этом он пошатывается, так что я с трудом удерживаю его. Длинные нервные пальцы древнего старикана дрожат, как птичьи коготки. Наконец он шлепается в плетеное кресло, которое проворно подсунул ему Алекс. — Лучшие воспоминания! — хрипит он. — В Миловице у нас у каждого был свой домик с садом и цветочной клумбой! — После этих слов он опускает голову на грудь и засыпает, посвистывая клювом.
Но от него не исходит такой запах, как от манекенов рядом, нормально от него пахнет.
Выясняется, что Луис Тупанаби был преподавателем Алекса в институте биохимии в Миловице. В Чехии — там, где стоял самый большой советский гарнизон.
— Он еще и узник концлагеря, — говорит Алекс, поправляя теплое одеяло на плечах своего учителя. — Фашисты заставляли его делать тсантсы.
— Тсантсы? — переспрашиваю я, думая, что Алекс, раз он теперь у себя дома, мог употребить
какое-то непонятное белорусское словечко.— Ну, апельсинчики, потом покажу. А для нашего музея Луис сделал очень много, поверь.
— Да?
— Он уже страшно старый. Наверное, скоро умрет, — сказал Алекс, положив еще одно одеяло Луису на плечи, а другим укутав ему ноги. На ногах — домашние тапочки в горошек. — Слушай, — продолжает Алекс, — я, например, встречался со Спилбергом в Лос-Анджелесе. Он собрал там архив Холокоста, где на тысяче телеэкранов тысячи выживших рассказывают свою собственную историю. Хорошо. Но ведь люди, когда что-то смотрят по телевизору, скоро об этом забывают. А вот наш Музей они никогда не забудут.
— Музей? — спрашиваю я, озираясь вокруг. Какой Музей? Кроме манекенов, тут только ящики с находками.
— Мы создаем Музей в Хатыни, — объясняет Алекс. — Это будет самое потрясающее памятное место в мире. Тут, в Белоруссии, существовала настоящая мастерская дьявола. Самые глубокие могилы — тут, в Белоруссии. Но о них никто не знает. Поэтому-то ты здесь.
— Вот как! — говорю я, чтобы не молчать.
Нынешний Алекс в рабочем комбинезоне уже не совсем тот, каким он был в Терезине. Там он учился. Здесь — командует.
— Мне необходимы все базы данных Лебо, причем срочно! — выпаливает он. — Необходима твоя помощь. Ты сейчас здесь — и куда еще ты можешь податься? А мне нужны деньги, ясное дело, — отчеканивает Алекс Напористый, и я ловлю в его голосе те же нотки, что в речах Кагана на месте массовых захоронений.
И тут мы слышим звук. Застываем. Вот опять: бух! Как будто копер ударяет в стену дома. Все трясется. И снова. Это петарды, не гранаты. Но разрывы мощные.
Мы ломимся сквозь ширму назад, туда, где все остальные. Люди забегали. Эти петарды у всех у нас еще на слуху. Кто-то кричит — девушка или ребенок. И снова: бух в стену!
Кому-кому, а мне не надо долго объяснять, что происходит. Они опять тут. Полицейские, которые в Минске наступают мне на пятки, куда бы я ни шагнул. Впрочем, я малость ошибся. Это были не полицейские.
Приказ из мегафона трудно не понять. Выходить по одному, руки за голову. Кто-то уже открыл дверь. Или ее выбили с улицы?
Снаружи свежо, но холода не чувствуется. Раннее утро. Встает солнце.
Я собираюсь выйти, подняв руки над головой, даже делаю уже шаг вперед, но Алекс втаскивает меня обратно. Рядом с ним ухмыляется Каган.
— Держись поближе ко мне, — говорит Напористый. Похоже, он начинает меня слегка раздражать. Люди выходят наружу. Голос в мегафоне повторяет приказ.
Из дома все выходят молча. Без паники, без криков. Может, они были готовы к такому повороту? Люди идут медленно, мимо меня проходят две девушки, работавшие в яме. Кажется, я узнаю и парня с косичкой. Лица с горящими взорами. И только через какое-то время я замечаю, что эти нароискатели выходят вовсе даже не с поднятыми руками!
Парень, идущий мимо, машет палкой, из которой торчат гвозди, еще один оборванец в резиновых сапогах несет кирку. Да ведь их тут целая армия, этих нароискателей! Очкарики, девчонки, на вид сплошь тощие математики, мечтатели-поэты, безумные компьютерные гении, молодежь в рваных джинсах и вельветовых штанах, в рабочих комбинезонах и заляпанных кедах, они выходят на улицу так же, как шли по тоннелю, тихо, один за другим, и почти у каждого в руках что-то такое, чем можно ударить, хлестнуть — словом, как-то защититься.