Мастерская дьявола
Шрифт:
Однажды Рольф провожал меня на пастбище, я вел Бойка, иногда мы так с Рольфом ходили… и там, под высокой крепостной стеной, мы встретили Алекса, белоруса, который как раз приехал в Терезин. С Марушкой. Оба с рюкзаками на спине. Было ясно, что эта рыжеволосая — с ним.
Мы поздоровались с новенькими, пожали друг другу руки, а Алекс говорит, что имена себе они выбрали только что, когда шли через Манежные ворота. Звучат вполне по-чешски, правда?
Ну да, киваю я, а Рольфу это безразлично, все равно он чешского не знает.
Алекс же выучил чешский, когда служил здесь в оккупационных советских частях, объяснил он нам… все это время я держал Бойка за веревку, к Рольфу он уже привык, а вот Алекса или Марушку охотно боднул бы.
Алекс, коротко стриженный, рассказывает, размахивая руками, Рольф щелкает фотоаппаратом, он свои фотографии с историями новичков часто сразу продавал какому-нибудь журналу, чтобы весь мир видел,
«Окей!» — пропищал Рольф и получил свой фотоаппарат обратно… а я заметил, что у Алекса длинные нервные пальцы, что должно очень помогать ему работать на компьютере или, к примеру, скальпелем; он сказал, что в армии был медиком и в Чехии служил в военном институте биохимии на советской базе в Миловице, — думаю, он сообщил нам это, чтобы у нас не сложилось ложное представление, будто он был одним из танкистов, которые стреляли в людей, или там из кагэбэшников, упаси Бог!.. конечно, нет!.. медик, простой медик!.. Мы болтали, избегая неловкой паузы в самом начале знакомства, а еще, несомненно, стараясь замять дружеской болтовней наскок Алекса на фотоаппарат Рольфа… Вы из Белоруссии? И там все по-другому? Окей, мы это учтем.
Мы кивали друг другу, улыбались, Марушка сложила руки на груди, пропотевшая майка источала запах ее тела, и насекомые, мушки и мухи, попавшие в зону этого ее запаха и одуревшие от блаженства, уже, конечно же, были не такими, как раньше… с падающими на плечи рыжими волосами, босая (что вообще-то довольно рискованно), она стояла в красной траве, как будто была здесь всегда.
Мы с Рольфом понимали, что Алекс и Марушка — не просто помешанные искатели нар и что они очень заинтересованы в сохранении города-крепости.
И Рольф свернул большой косяк, он-то уже давно испробовал на себе эффект от бурой травы, смешанной с табаком, и вот он свернул косяк для всей нашей четверки и подал его Алексу. Многие наши студенты полюбили красную травку; никто не знает, в чем секрет такого ее возбуждающего действия… как бы то ни было, Рольф написал об этом своим знакомым то ли в Германию, то ли в Австрию или откуда там он был родом, и некоторые из них присоединились к нему… то есть к нам.
Алекс приехал не затем, чтобы излечиться, его страшно интересовал наш проект ревитализации, и самым большим наслаждением для него было стоять за спиной у Лебо перед моим компьютером, он приходил в наш уголок, отгороженный от остального помещения досками, и восхищался… искренне восхищался, оценивая работу по спасению города смерти, и замирал, слыша, какие имена значились у нас в списках жертвующих на Терезин, ведь мы давно уже писали не только бывшим узникам или родственникам убитых, отнюдь нет… мы каждый день расширяли нашу базу, отыскивая все новые и новые источники в средствах массовой информации и в интернете, и обращались к истинным капитанам промышленности, баронам угольной отрасли, премьер-министрам, склонным к благотворительности красавицам, хоккеистам и столпам международной политики… за безупречный английский наших призывов отвечали Сара или Рольф, у кого из этих двоих находилось время… Лебо стал знаменитостью и как Хранитель Терезина отныне мог достучаться чуть ли не во все двери — для него были все равны… и многие охотно жертвовали, потому что хотели выправить память мира, но и те, кому на нас было наплевать, когда к ним взывал сам Хранитель Терезина, предпочитали выложить пару монет, а не упорно отмалчиваться… при этом Рольф и его собратья по журналистскому цеху по-прежнему наводняли страницы мировой прессы исповедями молодых нароискателей, которые живописали, как они мечтали излечить свои раны, избавиться от своего помешательства, от разверзшейся в их мозгах бездны ужаса, как желали уподобиться своим веселым и счастливым сверстникам, однако же не могли, ибо вынуждены были жить со всеми этими жуткими историями в клетках своих мыслей, и как они отправились на Восток, туда, где все еще сохранились развалины, к которым они хотели прикоснуться, и как обрели покой рядом с Лебо… все эти исповеди детей или внуков жертв Холокоста перекликались с историей самого Лебо, непоколебимого Хранителя Терезина, и они составляли, по словам Рольфа, потрясающее память мира повествование, которое погружало в бездну ужаса и в то же время вселяло надежду… кроме того, Рольф записал и несколько телерепортажей из нашего города погибели, где Лебо в неизменном черном костюме, выпрямившись во весь свой гигантский рост перед толпой туристов в Главном стане на центральной площади, вещал о том, как страшен огромный мир, и о том, как с этим жить… при этом на телеэкранах промелькнули и наши сеансы, потому что вечерние
лекции Лебо, рассуждавшего об ужасах мира, завершались показом наших игр и танцев… а еще мы любили посиживать у крепостных стен с бокалами красного вина, покуривать травку и смотреть на звезды или в костер, обретая покой души… Телевизионщики, конечно же, показывали кадры, на которых нароискатели, люди с обожженным сознанием, приехавшие в город смерти в поисках жуткой тайны, абсолютного зла, находят исцеление в танце, да-да, измученные своими мыслями юноши и девушки стряхивают с себя кошмар, включившись в танцевальную круговерть… целебная сила явственно переходила от одного танцующего к другому, вдобавок мы тянулись друг к дружке, уклоняясь от жарких снопов и жгутов искр, летящих от костров… руководили этими танцами нароискателей продавщицы сувениров и, конечно же, Сара и Большая Лея, которые, как основательницы «Комениума», во время вечерних сеансов заслужили право сидеть рядом с Лебо.Да уж, это Рольфу удалось, эти вот драгоценные секунды телепередач… после них к нам текли всё новые и новые деньги… просто потоки денег.
Мало того, у самих наших студентов рождалась масса идей, как получить гранты, ссуды и пособия на официальное открытие нашего уникального учебного центра.
Практичная Сара координировала всю эту деятельность.
Студенты начали сами собирать деньги, так что в наш список попали их родители, родственники, а также довольно-таки пестрый набор фирм и предприятий, организаций и ассоциаций.
Как раз тогда нам с Рольфом и Бойком повстречались в красной траве белорусы.
С этого момента Алекс не спускал с меня глаз. Марушка? Ну, я бы не отказался поговорить с ней, прогуляться по городу, но она всегда держалась рядом с Алексом, словно его тень.
А однажды во время вечерних танцев Алекс опять нанес молниеносный удар, только тот, первый, достался фотоаппарату, а этот — человеку. Фейта, один из молодых искателей нар, который у нас излечился от своей депрессии, танцевал и, изрядно возбужденный красной травой, пригласил на танец Марушку, а та, конечно, отказалась, она никогда не танцевала; глупый Фейта не отставал и хотел рывком поднять ее с места, но Алекс был тут как тут — и Фейта, получивший тумака, рухнул на землю.
Что же Алекс? А он просто стоял над ним, может быть, ожидая, как будут реагировать на этот беспощадный удар другие студенты, ожидая, что буду делать я… Такого у нас еще не случалось. Несколько человек отвели Фейту в сторонку, кто-то дал ему напиться. Он остался сидеть в траве, а танцы продолжились. С тех пор наши белорусы словно попали в некое подобие вакуума. Марушка не танцует, окей, все это запомнили.
А Сара? У нее было столько работы по развитию «Комениума» и дел, связанных с Мастерскими радости, и она столько времени проводила с Лебо, что во мне уже особенно и не нуждалась, гм-гм…
Не покладая рук мы созидали на развалинах новую жизнь города.
Лея вспомнила, что она, пока не сошла с ума от боли и смятения, успешно училась архитектуре, и вот я, когда мы ездили за покупками, начал таскать за ней в такси чертежные доски и подставки под них, а разные штуковины и вещицы, пахнущие первыми школьными днями, к примеру, набор особых ластиков и всякое такое, мы докупали по интернету. На ночь мы с Леей в Праге никогда не оставались.
И по призыву Большой Леи многие наши студенты оторвались от своих компьютеров, игр и блогов, или чем там еще они занимались на досуге, и под ее присмотром расчистили часть заросшей травой свалки, вынесли старые балки и кирпичи и соорудили для нее чистенькую и гостеприимную студию.
А зимой мы займем казармы, предвкушала Лея.
Пока же она со студентами, обучавшимися подобным специальностям, и прочей художественно одаренной молодежью принялась за работу.
Многое в Терезине рухнуло или рушится, но мы отстроим это заново, говорила она.
На нерасторопный Музей и нерадивые власти мы оглядываться не будем.
Мы пойдем своим путем!
И однажды вечером Большая Лея посвятила Лебо в свой очередной план: что, если обратиться к выдающимся мировым архитекторам, конечно, через ее альма-матер, и объявить архитектурный конкурс на восстановление и вообще благоустройство города — ну как, может, стоит попробовать?
Лебо сиял.
Правда, это потребует денег, причем немалых, чуть покраснела Лея.
Лебо засмеялся.
После этого он часто с удовольствием прохаживался между чертежными досками с листами бумаги, на которых студенты заново «возводили» уже рухнувшие стены, обвалившиеся дома, противопаводковые заграждения и даже смело вычерчивали новые горделивые башни города, что разрастался пока лишь в нашем воображении.
Лебо был для всех нас ключевой, самой важной и незаменимой фигурой, днем он общался с народом в Главном стане, а с нами беседовал во время вечерних сеансов; по клавиатуре компьютера я теперь часто стучал в одиночку — в соответствии с его указаниями и сложившейся у нас практикой.