Масштабная операция
Шрифт:
Станислав кивнул.
— Да, мой друг, о возвращении тебе лучше не думать, — подтвердил заместитель Командующего, разливая в пиалы ароматный чай и исподволь наблюдая за офицером. — К слову сказать, это в твоем-то положении и невозможно. Но, коль уж так распорядился Аллах, не стоит ли все начать с начала? Выберешь себе имя — любое, какое понравится. Появятся новые друзья; станешь уважаемым человеком; хорошо оплачиваемым профессионалом. Уверен, ты очень скоро поймешь: эта жизнь нисколько не хуже прежней!
Опустив голову, Гросс не отвечал — смешно было бы предполагать, будто первый же «пробный шар» вдруг окажется удачным. Отнюдь
— Тебя будут приводить ко мне в шатер каждый вечер. За трапезами я постараюсь передать истинную суть и достоинство Шариата — свода правил поведения настоящего мусульманина. А теперь иди. Спать тебе придется пока в яме — ты ведь, как-никак пленник…»
И спустя приблизительно месяц после досадной ошибки во время последнего разговора с полковником Щербининым, Стас действительно обнаружил некую перемену в отношении к нему эмира. Немного сухощавый, на вид лет пятидесяти пяти чеченец, никогда не снимавший с головы высокой папахи из мерлушки, стал регулярно приглашать его в пятнистый шатер, угощать приличной пищей и вести при этом пространные беседы, суть которых сводилась к восхвалению мусульманского вероисповедания и образа жизни.
Иногда к их беседам присоединялся местный седобородый муфтий Вахид Зелимханович — уважаемый старец, когда-то окончивший единственную в стране Дагестанскую школу хафизов. В лагере в его обязанность вменялось организованное проведение пяти ежедневных молитв, перед которыми он, заменяя муэдзина, пел высоким тенорком. Кроме того, муфтий вел какие-то таинственные и продолжительные занятия с немногочисленной группой отбираемых им лично курсантов…
Выслушивая долгие рассказы о Коране, Мухаммаде и Шариате, бывший офицер рассудил: «Что ж, вероятно, это и есть тот третий вариант, ниспосланный мне нашим христианским Богом. Грех был бы им не воспользоваться».
Он не противился, а, наоборот — с интересом внимал всемогущему покровителю. Именно покровителю, потому что от сиюминутного желания или прихоти Беслана Магомедовича зависела его жизнь и дальнейшая судьба.
Событий эмир не форсировал, убеждениями не давил и невозможного не требовал. Он лишь защищал отважного и умелого воина от напрасных нападок озлобленных соплеменников, да постепенно приручал к себе. Результат не заставил ждать — по прошествии еще одного месяца, выбрав имя с фамилией, начинавшиеся на те же буквы, что и данные ему при рождении, бывший Станислав Торбин, а ныне Сайдали Татаев подчинился своей участи и начал усердно готовиться к принятию Ислама.
К осени он стал равноправным членом учебного партизанского отряда. И не смотря на то, что личного оружия, кроме кухонного ножа, Сайдали до сих пор не имел, а среди диверсионных групп, совершавших дерзкие вылазки и рейды, места ему не находилось, понемногу к его молчаливой и угрюмой личности привыкли многие. О полном доверии инструктору рукопашного боя в среде моджахедов говорить пока не приходилось, потому что основной, сомневающейся в его надежности фигурой, был весьма уважаемый и авторитетный чеченец Альберт Губаев — давний сподвижник, советник и неофициальный заместитель эмира Шахабова по безопасности…
Став мусульманином, Торбин перебрался из сырой ямы в нормальное жилище — четырехместную палатку. Получившего относительную свободу мастера рукопашного боя в лагере все-таки недолюбливали и
сторонились. Многие еще помнили то, как он в одиночку и без особого напряжения разобрался с шестерыми бойцами — отнюдь не последними средь многочисленного отряда по способностям калечить других. Сначала недолюбливали, потом, исподволь наблюдая за стремительно восстанавливающим форму атлетом, стали побаиваться.Каждый день до и после занятий с курсантами он по нескольку часов выполнял свой, давно заученный наизусть комплекс упражнений. Наличествовали в этом комплексе и такие, повторить которые не рискнул бы никто из созерцателей. В особенное изумление, собиравшихся поглазеть на удивительные тренировки, приводила отработка приемов из «Молнии» — единоборству, известному лишь узкому кругу сотрудников спецслужб, да спецназовской элите. Татаев завязывал платком глаза и становился спиной к какому-нибудь добровольному помощнику. Тот с силой кидал либо справа от него, либо слева картофелину, а бывший десантник на слух угадывал направление и с разворота разбивал ее кулаком. Другой тренировочный трюк он проделывал с открытыми глазами — метал кухонный нож в высоко подброшенный тем же помощником овощ. Нож неизменно вонзался в него, или же рассекал на две половинки.
Восторженный гул вызывала и его безупречная реакция. Сайдали подходил к толстому стволу дерева, а трое кавказцев, умевших неплохо обращаться с холодным оружием, становились напротив — шагах в семи-восьми. Бородачи с недобрыми ухмылками брали в руки по пять кинжалов и один за другим бросали их прямо в него со всей своей безразмерной дури. Практически не сходя с места, Гросс выделывал умопомрачительные па из странного и известного только ему «танца», и ни одно из лезвий даже не задевало проворной цели.
Несколько раз за подобными тренировками с интересом наблюдал и сам эмир…
Соседями по палатке у новоиспеченного мусульманина оказались трое инструкторов арабского происхождения, по совместительству, как он догадывался — соглядатаев Медведя и его советника. Вели себя темнокожие вертухаи корректно, хотя и не без настороженной подозрительности. Татаев же, согласно приказу Шахабова ежедневно занимался подготовкой резервистов и все делал так, чтобы причин подозревать его в ненадежности не осталось.
А прежде чем окончательно завоевать расположение Беслана Магомедовича и перебраться в отдельную палатку, ему предстояло выдержать очередной и весьма непростой экзамен…
— Как тебе в последнее время Сайдали? — вдыхая аромат крепкого чая, спросил заместитель Командующего. — Ты присматриваешь за ним?
Немного существовало на земле людей, коим эмир доверял абсолютно. Пожалуй, одним из таких и был, сидевший напротив пожилой одноглазый чеченец — давний друг и соратник по борьбе за независимость республики Альберт Губаев.
Ответил тот нескоро. Аккуратно налив в свою пиалу третью порцию зеленого чая, долго смотрел сквозь нее, потом произнес:
— Глаз не спускаю. Мои люди — арабы, да и не только они, продолжают за ним присматривать. Правильно себя ведет: покорно и тихо. Вроде делает все как надо. Но…
— Что, «но»? — после внушительной паузы поднял взгляд Беслан Магомедович.
— Я говорил тебе как-то… Никогда не поверю в искренность такого врага.
— Какого «такого»?
— Он слишком хорошо обучен искусству убивать. Одному Аллаху известно, сколько он положил наших соплеменников.