Марьяж
Шрифт:
Во мне не было такой уверенности. Именно это послужило причиной моих бесхребетных оправданий и лживых объяснений.
12
Алессандра Аччай жила на пьяцца Питагора, в оживленном центре квартала Париоли,[34] ей было двадцать семь лет, и у нее жили две таксы. Она работала в Сенате по контракту, а мечтала стать настоящим чиновником. Ее отец в свое время был очень могущественным человеком. Представьте себе: Генеральным секретарем Сената. А вот ее мать никогда не была официальной женой ее отца. Несмотря на это, он купил ей магазинчик белья в центре города, всячески заботился о ней, и каждый день отправлялся на ужин в ее квартиру, которую купил ей на улице Антонелли, через два дома от Алессандры. Отец не мог отказаться от брака с туринской аристократкой, которая не смогла подарить ему детей, зато подарила престиж. А еще у Алессандры был брат. И на последнем месте после всего остального и после ее собак стоял ее парень по имени Паоло. Собак звали Бракко и Браккетта. Очаровашки! Спроси ее,
Одержимость Алессандры наводила на мысль о психических проблемах, отчаянной попытке сублимировать свои материнские чувства и перенести их на Бракко и Браккетту, к которым она обращалась с фразами типа: Мои хорошие, посидите рядом с мамочкой или Что вы там нашли, малыши, – ого, похоже, мамочка забыла вас покормить. Подобная сублимация любви и материнского инстинкта впечатляла, особенно по сравнению с поведением Паоло, который, сохраняя внешнюю безучастность, на самом деле разделял – без намека на критику или иронию – участливое беспокойство друзей Алессандры по поводу своей подруги.
Паоло переживал в настоящее время напряженный период: присущие ему ранее родительские чувства поубавились, и это нагнало на него тоску. Ах да, ведь чтобы жить с Алессандрой, ему пришлось отказаться от своего Польдо, великолепного боксера с превосходной родословной – не забыла подчеркнуть Марина, когда тема Польдо была затронута. Ему пришлось оставить его у родителей, потому что Алессандра не могла жить с мыслью, что Польдо – такая нервная собака – может угрожать безопасности Бракко и Браккетты. Все это было похоже на выбор между Алессандрой и Польдо, и Паоло, отказавшись быть папочкой Польдо ради Алессандры, оставил лишь выходные для долгих прогулок по вилле Ада для общения со своим сыночком. Как это прекрасно и волнующе! В этой истории были налицо признаки вырождения нашего общества, – это самое мягкое, что можно сказать. Да, я не могу найти других подходящих слов, и прошу прощения, тем вечером передо мной была семейка законченных кретинов – по-другому выразиться не могу.
И все же критиковать их не так легко. Вспоминаю самого себя, когда мне было одиннадцать, и когда после многих лет уговоров моей матери и ее попыток переубедить меня из соображений гигиены (связанных с отсутствием сада), мне наконец удалось получить согласие на покупку долгожданного и выстраданного кокер-спаниеля – с длинной мордочкой и выразительными глазами. Это было согласие, добытое потом и кровью, и в тот момент, когда я заполучил собаку, я почувствовал, что наконец-то добился своего.
Мне казалось, что я самый счастливый мальчик на свете, и на миг мне почудилось, что мама с папой разделяют мой восторг и ощущают это чувство сладкой близости, которое щеночек привнес в наш дисгармоничный и немного жесткий семейный треугольник. Мне казалось, что это событие сопоставимо с чьим-то рождением. Отец был на моей стороне – он был готов перенести свою любовь и на мою собаку, ту любовь, ответа на которую ему так и не удалось получить от меня, немного придурковатого подростка, испорченного статусом единственного, любимого, бесконечно любимого, но очень одинокого сына. Я помню удовлетворение – это была реакция на так и не признанную моими родителями потребность иметь братика или сестренку (при этом я до сих пор не устаю расписывать достоинства положения единственного ребенка), которое я испытывал, задавая риторические вопросы моим школьным друзьям. Я спрашивал, есть ли у них брат или сестра, заранее предчувствуя, что они ответят: «Да, а у тебя?». А я с радостью и смущенной улыбкой говорил: «Нет, но у меня есть собака», оставляя товарища в состоянии шока от моего немыслимого сопоставления.
Я прекратил делать это, когда священник и по совместительству учитель литературы (в моей суровой школе, которую держали иезуиты), дал мне ясно понять, что сравнивать собаку и человека – это «оскорбление нашего Господа». Я перестал это говорить, но продолжал думать, что у меня есть прекрасная
замена тому, чего мне недоставало. К сожалению, это приятное состояние длилось всего пару дней: потом моя мать пошла на попятную, и произошло это после подорвавшего наш боевой дух визита к ветеринару, где кокер-спаниель с добрыми и выразительными глазами проходил свой первый ветеринарный осмотр. Состояние его здоровья было великолепным, но психологический эффект, произведенный на мою мать сидением в очереди со «всеми этими – как она призналась мне много лет спустя – выжившими из ума старперами, похожими на своих питомцев, в попонках из той же ткани, что и костюмчик хозяина, постоянно сюсюкавшими со своими ненаглядными зверюшками», – это ее доконало.Не надо забывать, что ей не было и сорока лет, и она жаждала снова взять жизнь в свои руки – жизнь молодой тридцатилетней женщины – после того, как она бросила работу, чтобы посвятить себя моему воспитанию. Теперь, когда я вырос, ее профессиональные амбиции и семейная жизнь могли возродиться с небывалой силой, и она не могла позволить себе остановиться из-за моей прихоти непременно иметь собаку, это стало бы для нее непреодолимой помехой.
Сегодня я не могу не согласиться, что эта точка зрения была полна здравого смысла. А вот что было менее здоровым – так это ее неспособность постоять за себя. Всю жизнь ей приходилось разрываться между любовью ко мне и собственными интересами. Она была готова на жертвы, даже если я не просил о них, – но не хотела себе в этом признаваться. Все произошло так: после трех дней, проведенных в школе за составлением огромного списка – Снупи, Линус, Лило, Дик, Пит, Пиппо – имен для моего кокера цвета шампанского с выразительными и добрыми глазами, я… остался без собаки, потому что, как объяснила моя мама – очень деликатно, надо заметить – ветеринар сказал, что собака больна, и они забрали ее на лечение.
Те м вечером у Алессандры Аччай я гладил Бракко и Браккетту и не мог избавиться от вопроса, какой стала бы моя жизнь, если бы у меня была собака. Был бы я более счастливым или просто от меня бы больше воняло – если судить по запаху, который неизбежно сопровождал двух такс?
Как бы то ни было, тот вечер сыграл свою роль в нашей с Мариной истории. Марина, наблюдая за тем, как я, отдавшись воспоминаниям о своем кокере цвета шампанского с выразительными и добрыми глазами, с некоторой маниакальностью поглаживал Бракко и Браккетту, наконец-то нащупала мое слабое место. Я не знаю, инстинктивно она это сделала или сознательно, но ей это удалось. Она заставила меня рассказать мою историю, начав со слов: милый, я ведь тоже обожаю собак и мне тоже кажется, что они очень славные существа, и я, все еще витавший в своих сентиментальных воспоминаниях, услышал: знаешь, единственные дети в семье очень склонны заводить собак.
Я рассказал ей – опустив совсем уж патетические подробности – историю о кокере цвета шампанского с выразительными глазами. А Марина рассказала мне о Журне (уменьшительное от слова «журналист», кто бы мог подумать!), подаренной ей ее бывшим парнем, бывшим еще и хорошим другом Паоло. Бывшим – из-за его измены, – уточнила она, взглянув на меня каким-то особенно блестящим взглядом, но не стала углубляться, вернувшись к истории Журны, из-за которой ей пришлось пройти через боль и слезы, но в конце концов отдать ее, когда она вдруг с ужасом осознала, что ей нужно будет ехать в свою ежегодную командировку, а с кем же она оставит Журну?! Уж точно не с матерью! Да она бы и не взяла – ведь она постоянно путешествует! Тогда Журну поселили недалеко от Рима, у крестьянина, поставлявшего Марининой тете оливковое масло и помидоры, выращенные без удобрений. Мне это показалось немного жестоким по отношению к бедной Журне – такой благородной собаке. Из элитного дома попасть в крестьянское жилище. Кто знает, – спросил я себя, пока Марина убеждала меня, что жизнь Журны на природе претерпела серьезные изменения к лучшему по сравнению с городским существованием, – думает ли Марина о том, что собака потеряла не только хозяйку, но и социальный статус.
Несмотря на то, что истории наших собак были разными, мы почувствовали некую общность, которая лишь возросла в следующие дни. Аччай тем временем продолжала неистово заставлять террасу тарелками в форме собак, вся лучась счастьем от ощущения семьи – Паоло, Бракко и Браккетты.
Как мне объяснила Марина, это была чистая показуха, потому что на самом деле Алессандра только что рассталась с чиновником из Сената, ради которого она была готова бросить Паоло и даже это золотое гнездо на пьяцца Питагора.
В тот момент, пока незаметный филиппинский слуга выносил тарелки с яствами на террасу, среди опоздавших появилась Шанталь – Марина намекнула мне, что у них в прошлом что-то было с Паоло и что даже, возможно, все продолжается до сих пор, хотя он живет с Алессандрой. Знаешь, Паоло очень добрый, мы много лет общались вчетвером: я, мой бывший – Федерико, Паоло и моя бывшая лучшая подруга Лудовика. Я подумал, что это обычная история студенческих времен – в этот момент к нам подошла Валерия…
Чем больше я смотрел по сторонам, тем яснее понимал, что произошедшее когда-то между мной и Бенедеттой было просто проявлением физиологии, а те пары, которые остались с восемнадцати лет вместе, можно назвать скорее исключением.