Чтение онлайн

Но зреют бури в черноте ночей, Окутавших незримый лик земли, И выдержат удары их бичей Лишь благороднейшие корабли.

Сэр Бенедикт вспоминал и поглаживал подбородок, а Рокуэлл смотрел вниз, на Холскома, на морщинистое лицо, толстые стекла очков, белую бахромку вокруг лысины.

— И, пользуясь этим случаем, я хочу сказать вам, мистер Холском, что ваша деятельность была необходима для осуществления этих идеалов, а ваша преданность тому, что все мы порой считаем механической рутиной, таила в себе глубочайшее значение. Я заявляю со всей искренностью, на которую

я способен, что у вас есть все основания гордиться своей работой, все основания считать, что вы не зарыли в землю своего таланта.

И он с надлежащей торжественностью вручил Холскому часы. Холском произнес ответную речь — краткая хвала в адрес «Национального страхования» и сослуживцев, несколько слов благодарности, и все.

Начался обмен рукопожатиями, и Риджби ощутил официальное прикосновение ладони к ладони, завершавшее тридцатидвухлетнюю совместную работу.

— Ну, всего хорошего, Джо. Ведь и вам уже недолго осталось.

— Да, конечно. Желаю удачи, Эрни.

— Спасибо, Джо. И вам того же.

У Риджби защемило внутри. Среди этих людей он был нулем. Его пригласили только из любезности, а не потому, что у него было на это право. Он поглядел на Рокуэлла, беседующего с сэром Бенедиктом. Арнольд, подпирая рукой подбородок, размышляет над сложной проблемой! Арнольд, человек красивых слов и жестов, Полоний, сильная личность, человек, создавший «Национальное страхование», поместивший флаг над парапетом, свиток с гордым девизом над входом и себя в огромном кабинете, окна которого выходят на запад, открывая его взгляду весь город. Он может говорить веско, так как знает, что говорит. Но знает он не все! Например, он не знает Джозефа Риджби. (Риджби расправил плечи.) Близится время, когда ему придется узнать Джозефа Риджби получше! Комнату переполнял гомон голосов — клетка с попугаями! Себя он ощущал орлом на недоступной вершине своего воображения.

Вернувшись за свой стол, он попытался сосредоточиться на работе, но продолжал думать о другом. Фиск займет место Холскома, а кто займет место Фиска? Поверх очков он взглянул на Льюкаса, который с небрежной уверенностью что-то диктовал стенографистке. Он начал было прикидывать, но тут же пожал плечами. Что ему теперь за дело до всего этого? Мервин Льюкас или Уилли Фиск — лишь часть давно и слишком хорошо известной схемы перемен, которые ничего не меняют для него. Не меняют? — подумал он со злорадством. Скоро он пригласит Эдит в квартиру, которая уже почти готова. Он заново пережил лихорадочные, упоительные недели — переезд из «Апартаментов», покупку мебели, картин, статуэтки, которая так хорошо гармонирует с торшером. Его сердце стучало. Что знает о нем Рокуэлл или кто-нибудь другой? Служение! Доверие! Преданность! Честность! Призраки и тени. Для него истина — лишь то, что опровергает постылое прошлое. А времени так мало!

Услышав шаги в коридоре, Риджби поднял глаза. Это уходил Холском — в полном одиночестве. Вот он уходит, получив за свою службу часы с цепочкой и речь от имени компании. Риджби открыл ящик стола, чтобы достать книгу, увидел лотерейный билет — «десять тысяч фунтов за шиллинг» — и криво усмехнулся. Но теперь он обязан испробовать любую возможность, обещающую выход, даже эту.

Намыливая руки, Томми Салливен покосился на Дэнни у соседнего умывальника.

— Сегодня в зале была церемония, — сказал он. — Все шишки собрались. Провожали старика Холскома.

— Он ушел на пенсию?

— На пэ-энсию, — повторил Томми ядовито. — Интересно, кто теперь будет верховодить статистикой?

— Я, например, — лицо Дэнни скрылось в складках полотенца.

— А, поди ты знаешь куда! Раньше меня тебе статистиком не стать. Тут как заведено? Все ждут, чтобы кто-нибудь ушел или помер, и продвигаются на одну ступеньку. А я уже на ступеньку выше тебя.

— Ну, если тут так заведено, то почему мистер Риджби еще не управляющий?

Этот

довод был неопровержим, и Томми задумался.

— А правда, почему это старый хрыч застрял? Мямля он, вот в чем дело. Умишка не хватает.

Арт Слоун отошел от писсуара, застегивая брюки.

— Тот, кто умен, — сказал он, — тут вообще не задерживается, а старается отсюда выбраться, да поскорее.

Томми смерил его презрительным взглядом.

— Значит, вам тут торчать до скончания века.

— Ровно столько, сколько мне понадобится, — снисходительно усмехнулся Слоун. Он был в прекрасном настроении. Накануне они с Пегги прошли отборочные испытания перед танцевальным марафоном в «Палэ». А сегодня вечером он забежит в спортклуб с Чиком. Устанет? Усталость не для тех, кто задумал стоящую вещь.

Когда Слоун вышел из умывальной, Салливен сказал Дэнни:

— И чего треплется дурак? Посмотрел бы на себя со стороны, так нет! Просто втирает нам очки, чтобы мы думали, будто он сам ушел, когда его выгонят.

— Ну, положим, свою работу он ненавидит, — ответил Дэнни. — Это сразу видно.

— Он в некотором роде и себя ненавидит. Он же знает, что ничего из него не выйдет, вот и разоряется, как он уйдет и прочее. При Фиске он бы прикусил язык, будь спок.

Дэнни вытирал руки и думал о Слоуне: каждое утро тот садится за свой стол, и каждый раз кажется, будто это непредвиденная, хотя и ежедневная, случайность.

— По-моему, он верит в себя, — заметил он.

— А! Ты его не знаешь, как я его знаю! — стоял на своем Томми. — Говорят же тебе, что он последнее трепло.

«Вроде тебя», — подумал Дэнни и вышел из умывальной. Взяв шляпу и пальто, он направился к двери, по пути попрощавшись с Риджби. В кармане у него было тридцать шиллингов, и он мог два дня отдыхать от претворения в жизнь жалких остатков той увлекательной повести, которую сочинил для себя в первые дни своей работы в «Национальном страховании».

Поднявшись по Маркет-стрит на гребень холма, он увидел мост и бухту, тихо розовеющую в лучах заходящего солнца. Завтра он снова встретится с Изер перед лавкой Митфорда, но они не пойдут в Университетский парк и не станут гулять по соседним улицам, а сядут на трамвай и поедут в Ботанический сад. Там можно отыскать такие укромные места, что мир, от которого ты бежишь, вдруг перестает быть реальностью, — лужайка среди шелестящей чащи бамбука или скамья под гигантской магнолией, ветви которой могли бы укрыть десяток палисадников на Токстет-роуд. И только когда сгущающиеся сумерки напомнят, что время уже позднее, придется признать, что это всего лишь игра в прятки и они ведут себя, как школьники, сбежавшие с занятий.

Но завтра они в последний раз сыграют в эту детскую игру — в последний раз Изер встретит его, держа под мышкой учебник, якобы по дороге к Мери Брюэр, которая обещала помочь ей с алгеброй. В прошлую субботу они твердо об этом договорились.

Прильнув к его плечу на скамье под магнолией, Изер поглядела на него и сказала:

— Поговори со мной о чем-нибудь, Дэнни.

Ее наивность привела его в восхищение, и только потом ему вдруг показалось, что это не было настоящим задушевным разговором. Изер принимала любое его утверждение с таким нерассуждающим восторгом, что потом ему чудилось, будто он выступал перед равнодушной и глуховатой аудиторией.

Но когда он заговорил об их встречах, она обиженно надулась. Он сказал:

— Нельзя же тебе без конца беспокоить Мери Брюэр. Я могу приходить к вам и помогать тебе. Твоя мать привыкнет ко мне и начнет отпускать тебя со мной по субботам.

Изер неохотно согласилась, но потребовала, чтобы в следующую субботу они еще раз пришли сюда — в самый последний раз.

На скамью легла тень магнолии.

— Пошли, — сказал он. — Пора.

Встав, они поцеловались в первый раз, и сознание, что Изер любит его, пробудило в Дэнни светлую романтичную радость. Прохладный ветер отогнал тени, и Дэнни шепнул, когда она теснее прижалась к нему: