Марийкино детство
Шрифт:
– А ну стой, не бежи! – крикнул ему огромный детина в меховой шубе нараспашку.
Сметанин остановился.
– Ты кто будешь? – спросил тот, что был в меховой шубе.
– А вы кто?
– Гайдамаки. Что, небось обрадовался? Не, мы махновцы… Мы ваших любимчиков в порошок стёрли и в Днипро скинули…
– Махновцы! Бежим домой! – толкнула Вера Марийку в бок.
– Подожди, посмотрим, что дальше будет…
– А ну, веди нас в свою кватеру, – сказал Сметанину один из махновцев, смуглый парень с яркобелыми зубами.
– У меня больной старик-отец. Не
– Идём, идём!… Поговори тут ещё…
Махновцы вошли в подъезд.
Стрельба смолкла, но все сидели по домам, боясь выглянуть на улицу. В городе было тревожно. Махновцы грабили подряд все квартиры и, уходя, для острастки оставляли возле порога парочку ручных гранат.
– Ну, нам бояться нечего – к нам не придут, – говорила Наталья: – что с нас взять? Пуговица в кармане да блоха на аркане.
Но видно было, что Наталья всё-таки боитсямахновцев. Она не выпускала ребят во двор, при каждом шорохе вздрагивала и бледнела.
В восемь часов вечера дворник запирал ворота на железный засов. Во всех окнах было темно, во дворе, занесённом сугробами, пусто и страшно. Весь город точно вымер. Только изредка раздастся где-нибудь выстрел или пьяный выкрик – и снова всё стихает.
И вдруг на третий день снова началась пальба. Снова жильцы дома Сутницкого полезли прятаться в погреба. Снова Марийка, Вера и Сенька сидели на одеяле возле печки и при сильных взрывах ничком ложились на пол.
Всё было совсем как три дня назад. Только сейчас никому не было известно, кто наступает.
Одни говорили, что стреляют гайдамаки, другие – что это возвращаются немцы, третьи уверяли, что это наступают французские и английские союзники, которые хотят захватить Украину.
Полуцыган, который утром выходил из дома, спросил у одного махновца, кто наступает на город.
Махновец ответил:
– А кто его зна! Всё одно враг…
На этот раз перестрелка стихла очень скоро.
В подвал прибежала Машка:
– Девчата, бежим на улицу! Махновцы отступили, на Казачьей улице пулемёт кинули… А у самых наших ворот дохлая лошадь лежит…
Большая чёрная лошадь лежала посреди мостовой, запорошённая снегом. Две голодные собаки кружились возле неё.
– Не хочу глядеть, она страшная, – сказала Вера и потянула Марийку за руку. – Пойдём домой.
– Ну погоди минутку. Смотри, у неё глаз точно стеклянный.
Мимо девочек проскакали на взмыленных лошадях четыре всадника. Один из них осадил на полном скаку коня и крикнул:
– Девочки, а где тут будет центральный телеграф?
У всадника на отвороте шинели был приколот красный бант, а когда он наклонился, на барашковой папахе блеснула пятиконечная звёздочка.
– Телеграф – на Кирилловской, прямо, а потом за угол, – сказала Вера.
Всадники скрылись за углом, а Марийка всё ещё стояла и глядела им вслед.
– Видела красную звезду? Это наши! – закричала она, наконец придя в себя.
ДОРОГОЙ ГОСТЬ
Город заняли
большевики. В этот же день на Соборной площади был устроен митинг.Возле засыпанной снегом паперти собора красноармейцы установили наспех сколоченную трибуну.
Марийка, Машка и Сенька прибежали на площадь, когда вокруг трибуны уже собралась большая толпа. Падал густой снег, вороны, каркая, кружились над площадью и садились на колокольню.
Ребята никак не могли протолкаться к трибуне, а из-за спин им ничего не было видно.
– Девчата, идите, за мной, – сказал Сенька, – мы на ограду влезем…
Пробираясь к ограде, Сенька нечаянно толкнул какую-то бабу в овчинном тулупе. Баба начала ругаться и хотела схватить Сеньку за ворот, но он ускользнул и спрятался позади Марийки и Машки.
Наконец все они взгромоздились на peшётку церковной ограды. Сенька даже умудрился сесть верхом на железные прутья, а Марийка и Maшка стояли на кирпичном выступе и держались рукой за холодные шишечки и крестики решётки.
Отсюда, сверху, вся трибуна была видна как на ладони. На трибуне стояли несколько военных.
Вот вперёд вышел один из них, молодой, черноглазый, с рукой на перевязи.
– Товарищи, – сказал он и обвёл глаза толпу, – регулярные войска Красной Армии разгромили гетманские отряды национально-буржуазного правительства…
«Да кто же это говорит? Да может ли это быть?!»
– Саша, Сашенька!… – закричала Марийка и кубарем скатилась с ограды прямо в снег.
Пролезая под ногами, упираясь локтями в чьи-то животы, Марийка начала проталкиваться вперёд. Люди наклонялись и удивлённо разглядывали курчавую девочку в сбившемся набок платке, которая, пыхтя и тяжело дыша, пробивала себе дорогу к трибуне. Какой-то старик пихнул Марийку что было силы, но Марийка даже не почувствовала боли. Она помнила только одно: Саша жив, здоров, вот он стоит на трибуне и говорит речь…
На следующий вечер в подвале у печника ждали гостя. На столе, покрытом скатертью, стояли ржаные коржики, бублики, творожные лепёшки и полбутылки водки.
– Можно бы и без вина обойтись, – сказала Наталья. – Саша-то, кажись, непьющий.
– Ничего, на радостях выпьет, – отвечал печник. – Советская власть не каждый, день город занимает…
Марийка с Верой сидели возле заиндевевшего окна и, то и дело протирая его, смотрели во двор.
– Что ж он не идёт! – говорила Марийка. – Сказал – будет в восемь часов, а скоро уже половина девятого…
– Придёт. Делов-то, наверно, у него много, – успокаивала её Вера.
Сенька подбросил в печку кусок деревянного забора и подошёл к девочкам:
– Марийка, что ж твой Саша не идёт? Обманул?
– Отстань! Я почём знаю…
В эту минуту мимо окошка мелькнула тень: кто-то спускался по ступенькам в подвал.
– Идёт! Идёт! – закричали ребята.
Дверь распахнулась. Саша-переплётчик в длинной, до пят, шинели стоял на пороге. Одна рука у него была забинтована; здоровой рукой он снял военную фуражку с красной звёздочкой и низко поклонился: