Марьина роща
Шрифт:
Ох, много народа в этом году на демонстрации. Вот плывет над колонной железнодорожников паровоз. Он чуть поменьше настоящего, сделан из фанеры, но выглядит грозно. Это боевые ребята из мастерских Александровской дороги. О, у них еще с пятого года революционная закваска!
Идут, должно быть, печатники, несут огромную книгу, с надписью: «Знание — народу!» Верно, товарищи, нужно знание, ах как нужно нам знание, без него не прожить.
Многое успевает заметить Марфуша пытливым взглядом, все плакаты успевает прочесть, и не только прочесть, но и продумать, прочувствовать. Ведь это и для нее, для Марфуши, плакаты. Это ее праздник,
На Кремлевской стене, над могилами павших в октябрьских боях плакат: «Павшим за коммунизм — слава! Живым — победа!» Разве забудешь такие правильные слова?
Перед пестрым храмом Василия Блаженного медленно, медленно поднимается вверх двойной серый мешок привязного аэро… как?.. аэ-ро-ста-та. Под мешком, в легкой корзинке военный машет красным флажком. И всем понятно, что новое возносится ввысь над старым.
Торопят, торопят колонновожатые, гремят оркестры, надо идти в ногу, никак нельзя отстать… Марфуша подавляет вздох: как еще много интересного на праздничной площади осталось неосмотренным! А вокруг колыхаются бесконечные знамена и лозунги трудовых коллективов. Выйти с площади к реке легко, теперь надо организованно расходиться по районам.
Девчата-чулочницы, уставшие, но довольные, возвращаются в Марьину рощу. Улицы полны народа. Сегодня улица — рабочая, нэпачам сегодня ходу нет. Кто и выползет, жмется к стенке, шипит — понимает, кто истинный хозяин в городе. Иной старикан или толстопузый и заворчит, но девчата так его высмеют, что он не знает, куда и деваться. У нас чулочницы — ух, остры на язык!
Идет Марфуша с подругами, поет, празднует и повторяет слова плаката с Красной площади:
«Павшим за коммунизм — слава! Живым — победа!»
После шестнадцатого января 1924 года в Москве наступили лютые холода. На перекрестках улиц жгли костры, как в старину.
А с двадцать третьего января многотысячные толпы людей стояли на жгучем морозе. Стояли в очереди, изредка продвигаясь вперед. Не было шума, что бывает всегда в многолюдстве. Молчали угрюмо, сосредоточенно; иногда донесется вздох, женское всхлипывание. Народ в глубоком трауре. Тишина — высокий знак народной скорби и уважения к ушедшему… Медленно, глухо ползли ночные часы. Наступал поздний январский рассвет, бледный, сумрачный, как люди, заполнившие улицы, прилегающие к Охотному ряду.
Несколькими тоненькими струйками вливался молчаливый поток в Дом союзов. Старались не отстать один от другого, чтобы не порвались тонкие струйки. Знали, что мимо гроба придется идти считанные секунды, и нужно напрячь все внимание, чтобы в последний раз увидеть лицо великого человека. И, как часто бывает, именно этот долгий взгляд не удавался: отвлекала внимание обстановка… Глубокий траур без пышности и официальности… Заплаканные лица Надежды Константиновны и Марии Ильиничны… В глубокой скорби верные ученики и соратники вождя, иные кусают губы, иные смотрят в пол… И вот мгновенное видение — его лицо: огромный открытый лоб, спокойная складка рта… Смерть разгладила морщинки дум и забот…
Ноги подкашиваются у Алексея Петровича, но надо идти дальше, надо уступить место другим: миллионы ждут, хотят проститься с любимым вождем.
Вытекая из траурного зала, человеческие цепочки распадаются на отдельные звенья. Не все спешат выйти на улицу. То один, то другой задумчиво замедляет шаги и останавливается в вестибюле. Губы сжаты. В глазах туман.
Иные не в силах сдержаться: тяжелые мужские слезы ползут по щекам. Женщины зажимают рот рукой и спешат к выходу, чтобы поплакать не на людях… Скорбь всенародная.Алексей Петрович задерживается в теплом вестибюле. Прикрывает глаза рукой, чтобы навсегда запомнить траурный зал и величавое лицо умершего. Но взамен всплывает иное воспоминание: живой Ильич.
Металлисты «Борца» в давней боевой дружбе с текстильщиками «Трехгорки» еще с девятьсот пятого славного года, когда трехгорцы были душой обороны Пресни, а листовцы не пустили на свой завод ни полиции, ни войск и встали на работу лишь под угрозой артиллерийского обстрела… С тех пор и дружба… А с 1917 года еще больше укрепилась связь, постоянно одни у других бывают, особенно в праздничные дни. Поэтому и попал Алексей Петрович Худяков на собрание трехгорцев седьмого ноября 1921 года, когда праздновали четвертую годовщину Октябрьской революции.
На этом собрании выступил Владимир Ильич. Его появление встретили продолжительными приветственными возгласами; то хлопали в ладоши, то сконфуженно замолкали — не знали, удобно ли аплодировать вождю… Не скоро улегся шум приветствий… Ленин нетерпеливо покачивал головой, хмурился, что-то говорил председателю собрания, а тот разводил руками и точно оправдывался. Наконец, смолкли возгласы в зале. Владимир Ильич подошел к краю сцены и заговорил.
Он говорил негромко, довольно быстро, и слушатели в задних рядах напрягали слух. Заметив это, оратор стал говорить медленнее, громче, хотя это было явно трудно для него. Потом увлекся, стал ходить вдоль края сцены, то характерным жестом закладывая пальцы в проймы жилета, то отрубая слова взмахами руки.
Это был и доклад, и беседа. Докладывал Председатель Совета Народных Комиссаров, беседовал — просто душевный человек, который все знает и понимает, которого обо всем можно спросить, и он посоветует, поможет…
Похаживая вдоль сцены, он говорил о том, что выдержала и преодолела Советская страна за эти четыре года народной власти. Он говорил о непонятном для иностранцев чуде: разоренная, слабая, голодная страна сумела победить своих могущественных врагов — капиталистические страны. Как, почему мы добились этого?
Отчетливо запомнил Алексей Петрович ленинские слова:
— Все наши достижения опираются на самую чудесную в мире силу — на рабочих и крестьян.
Может быть, не точно этими словами говорил Ильич, но смысл был именно такой; да, он так и сказал: «самая чудесная в мире сила».
Эти слова всколыхнули рабочую гордость в каждом; слушатели почувствовали новую силу и уверенность. Не привыкать рабочему классу к трудностям, зато впереди — ясное будущее. И это будущее, о котором тоже говорил вождь, было почти видимо, почти осязаемо. Ильич звал рабочих к новым подвигам труда.
…Три дня и четыре ночи прощался народ с Лениным.
Лютый холод перехватывал дыхание, леденил руки, ноли, как ножом резал лицо. Но упорно и сумрачно стояли москвичи в длинных очередях, тонкие людские цепочки вились в Дом союзов мимо таких же молчаливых шеренг в богатырских шишаках: воины Красной Армии недвижимо стояли долгими часами, неся скорбный караул на подходах к Дому союзов, где в Колонном зале среди траурных знамен и печально пахнущих живых цветов лежало тело Владимира Ильича Ленина.