Марафон нежеланий
Шрифт:
Она нервно сглотнула, но сразу же улыбнулась. Только улыбка получилась неровной и замерла, как будто бы мышцы лица парализовало.
Она попробовала улыбнуться еще раз, теперь получилось естественнее, хотя правый уголок рта заметно подрагивал.
– Я буду резать себя tutti giorniКаждый раз, когда ты молчишь…Запомни, что мой цвет – черный,И я не сплю, когда ты не спишь.Она лишь слегка сморщила носик, когда делала порез на левой ладони. Но когда повела лезвием дальше, мимо вен на предплечье, Поэтесса уже
Лев прочитал монолог одного из своих многочисленных героев о боевых ранах, Журналист апатично надрезал палец и вытер его так, как будто это был не холст, а всего лишь подол футболки. Лера кокетливо смеялась и предложила мальчикам надрезать ее ладонь – откликнулся Макс. Он долго вычислял траекторию, что-то чертил на ладони под хихиканье Леры и вскрикивания: «Ой, щекотно!» В конце концов он надрезал ей большой палец, она размазала кровь по губам и несколько раз поцеловала картину, а потом чмокнула Макса в обгорелую щеку. Сам Макс бравадно хохотнул и быстро полоснул ладонь. Рита, громко ойкнув (вообще, она любила говорить «ой», с поводом и без), порезала палец и с серьезным видом размазала кровь. Придирчиво посмотрела, надавила на палец и сделала еще один мазок. Потом порезала другой палец, выдавила больше крови и что-то старательно вывела. Сава резко выдохнул, провел лезвием по ладони, сжал ее в кулак и занес кулак над полотном, имитируя кровавый дождь.
Кажется, все забыли о необходимости что-то сказать. Я же сочинила речь, но побоялась ее прочитать – вдруг это будет выглядеть слишком пафосно. Молча подошла, безразлично надавила лезвием на холмик Венеры и, делая вид, что рисую что-то осмысленное, вытерла ладонь о холст. Когда я посмотрела на получившееся полотно, в висках застучало и мне захотелось одновременно хохотать и рыдать. Я создаю искусство вместе с другими, что-то общее и невероятно прекрасное! В ушах шумели и море, и кровь.
Пока Миша обрабатывал наши ранки перекисью, все сидели с блаженными улыбками. Наша картина под яркими солнечными лучами как будто бы пульсировала и сияла. И пока мы сидели в ожидании, казалось, что каждая минута утекает зря. Что надо чем-то заниматься, создавать, творить каждую секунду, что мы дышим.
Адам куда-то ушел, и мы не понимали, занятие закончилось или будет продолжение. Готова поспорить, что каждый думал: «Боже, хоть бы это было начало!»
Вновь пришел Миша. Озорно улыбаясь, он артистично сдернул с подноса салфетку, под которой лежали пухлые круассаны.
– Попробовал новый рецепт и решил вас побаловать. Только ешьте медленно и делитесь своими впечатлениями.
Несмотря на то что вчера утром Адам сказал о том, что можно встать и пойти поесть, когда проголодаешься, никто не решался сделать это вне графика. Во-первых, кухня находилась на «левой территории», по которой мы пока стеснялись прогуливаться свободно. Во-вторых, бежать на зов своего желудка, когда остальные занимаются творчеством, – значит показать, что ты не можешь извлечь из дискомфорта своего тела ничего, кроме навязчивого желания избавиться от этого дискомфорта. Может, у кого-то были еще причины. Но то, что все голодали, – это факт.
– Ой, еще горяченькие, – воскликнула Рита.
– Вкусно, – промурлыкала Лера.
– Угу, – отозвался нестройный гул наших голосов.
Этим и ограничились наши словесные впечатления.
Предзакатный час мы проводили у своих домиков. В каком-то томном, полугрезящем состоянии лениво разговаривали, спокойно реагируя на то, что собеседник
минутами не отвечает, а потом вдруг вспоминает о тебе, расслабленно бросает абстрактную фразу в ответ и вновь погружается в свои мысли.Я писала обрывки словосочетаний, такие ярко-образные, что их жалко было окружать прозаичными словами, чтобы сформировать логичные предложения: «Примятая трава под порезанными ступнями», «Рубиновый дождь после встречи с металлом», «Прикосновение цветочного лепестка к обгоревшей коже», «Холодное солнце твоего взгляда», «Самая изысканная соль на губах»…
Рита, которой я, к своему удивлению, совершенно без страха показала записи, отметила, что это емкие названия для картин.
– Моих воображаемых картин, – ответила я не сразу.
Журналист дремал в гамаке, заслонив глаза от солнца правым предплечьем. Макс начал писать картину. Лев, вчера обгоревший до багрянца на носу и плечах, остался в домике. Услужливый Сава делал массаж Поэтессе. Лера красила ногти на ногах, отвлекаясь на какие-то забавные мысли – подолгу смотрела в небо и блаженно улыбалась. Маша и Настя не выходили из домика – после того как они ушли с занятия, с ними никто не общался.
За десять минут до вечерних бесед впервые в нашем саду появился Адам. Справа от него шел Миша, а слева – Венера. Он медленно кивнул каждому из нас, как бы одобряя, что мы сейчас здесь, работаем над собой. Но не остановился, не сказал ни слова, а прошел дальше, к домику Насти и Маши.
Он зашел, а Миша с Венерой остались сидеть на крыльце, полушепотом разговаривая, судя по выражению их лиц, о чем-то будничном.
Из домика донеслось холодное и очень повелительное:
– Мы поговорим вдвоем.
Потом были слышны возгласы возмущения со стороны Насти, но она все-таки вышла. Сердито посмотрела на нас, скрестила руки на груди и оперлась спиной о стенку дома.
Если в домике и разговаривали, то шепотом, мы ничего не слышали. Все старались делать вид, что они заняты, но даже шорох ручки по бумаге и перелистывание страниц звучали неестественно.
Макс попытался уменьшить напряжение и спросил Мишу, не остались ли у него еще круассаны. Миша мягко улыбнулся и покачал головой. Больше никто ничего не говорил.
Вдруг послышались судорожные рыдания. Настя рванулась к двери, но Миша схватил ее за ногу. Венера встала, приобняла ее, что-то шепнула и потянула на крыльцо. Настя оттолкнула ее руку, но присела, злобно сузив глаза и поджав губы. Вскоре рыдания затихли, послышался смех с истеричными нотками. Еще через пару минут Адам вышел вместе с Машей, расслабленно обнимая ее и шутливо улыбаясь.
Они так и прошли вместе до пляжа: Адам, обнимая Машу, и Настя рядом с Машей, недоверчиво косящаяся на Адама. У подушек, на которые мы начали рассаживаться, он убрал руку, погладил Машу по щеке и ласково улыбнулся.
– Мне печально, что мы до сих пор не доверяем друг другу. – Адам еле слышно сказал эту фразу.
Последние слова как будто обглодал шум морских волн. Он отвернулся к темной блестящей воде и молча стоял не меньше минуты.
– Вы доверяете мне?
– Да, – прозвучал нестройный хор неуверенных голосов.
Он тяжело вздохнул и сел в позу лотоса на свой камень, теперь лишь слегка возвышаясь над нами. С печальной улыбкой оглядел нас.
– А друг другу?
Все стали медленно поворачивать головы по сторонам и, встречаясь взглядами, кивать друг другу.
– Ну ладно, – Адам резко вскочил на ноги. – А себе вы доверяете?!
Все закивали, и только Поэтесса крикнула:
– Да!
– Вы честны с собой? Отдаете отчет в том, что вы когда-то делали больно другим? А себе? Признаете свою неправильность? Или маскируетесь?