Мансарда для влюбленных
Шрифт:
На другой кровати с бока на бок ворочался Феликс Иванович. Поначалу ему не спалось из-за шумных гостей Туескова, потом не спалось из-за собственного храпа.
Дочка Пелагея неоднократно говорила отцу, что следует поменять подушку с высокой на более низкую. Высота губительно действовала на тишину. Феликс Иванович, лежа на своей любимой подушке, постоянно храпел. Храп мешал Пелагее, москвичкам, правда, все к нему привыкли и старались не обращать внимания. Естественно, внимания на свой собственный храп не обращал и Феликс Иванович.
Но этой ночью он проснулся со странным ощущением того, что храпит, даже будучи в состоянии бодрствования. Это было в новинку. Феликс Иванович протер глаза и сел на своей кровати.
–
– Странно, – сонно пробормотал мастер и откинулся на высокую подушку.
– Х-р-р-р, х-р-р-р, – незамедлительно последовало следом за этим.
Феликс Иванович вскочил и выбросил подушку на пол. Она мягко плюхнулась, поднимая легкий шум. Храп прекратился. Мастер удовлетворенно улыбнулся и завалился спать.
Он проснулся от криков на реке, где благополучно тонули иностранные граждане. Храп несколько задержался и продолжился после того, как Феликс Иванович сел в кровати. Он крякнул, храп прекратился. Обстоятельства требовали немедленного вмешательства в спасение неместных жителей, но своя рубашка оказалась ближе к телу. Тем более что крики вскоре стихли, граждан или спасли, или они утонули. И то, и другое теперь не помешало мастеру заняться своим организмом.
Феликс Иванович притих и прислушался. В тишине отчетливо послышалось «х-р-р-р». Оно шло из-под низа, из-под неприличного места, на котором мастер сидел. От изумления по поводу сделанного им открытия – храпеть можно не только дыхательными органами, но и другими – Феликс Иванович возмущенно крякнул. Храп стих. Подняв с пола подушку, оказавшуюся ни в чем не виноватой, он улегся в постель с мыслью, что нужно завтра же сказать дочери – та по поводу подушки сильно ошибалась.
– Х-р-р-р! – раздалось, как только Феликс Иванович закрыл глаза.
– Но, но, но, будет, – он похлопал себя по попе, и храп прекратился. – То-то!
И Феликс Иванович захрапел.
В спальне, что находилась рядом, не спала Пелагея. Мало того, что на улице орали пьяные иностранцы, так еще и захрапевший отец выдавал странные рулады на два разных голоса. Раньше он храпел только одним. Видимо, положение усугубляется, нужно настаивать на его лечении. Как ей сказал один знакомый ветеринар, храп – это прежде всего проявление какой-то болезненной привычки, от нее нужно избавляться. Если захрапела корова, то, значит, она обожралась, считай, остались без молока. Что же может беспокоить родителя? Отсутствие нужных запчастей. Придется ей самой съездить в город и купить все необходимое. Но ведь Баланчин привез весь список! Она перекормила отца блинами?
В соседнем помещении на одном диване возились две подруги. Анжела не спала, мучительно представляя, как нелегко приходится ее любимому под чужой кроватью. А у Ольги сон отгоняли мысли о предстоящей встрече с Музой художника. Подруги ворочались, пытались считать розовых слонов, перетягивали друг у друга одеяло, переругивались и тяжело вздыхали.
– Интересно, – шептала Анжела, – что он сейчас там делает?
– Рисует опушку, – мечтательно отвечала ей Оля.
– Так под кроватью темно… – недоумевала та.
– Тогда спит, – предполагала Оля, – что нужно делать и нам. Лично у меня завтра очень тяжелый день.
– Ты думаешь, мне завтра будет легко?! Слышишь, как орут эти приезжие итальянцы? Небось бегают по всей деревне с ножами и разыскивают моего Марио, чтобы сделать ему харакири.
– Харакири ему сделает Феликс Иванович, когда обнаружит у себя под кроватью.
– Какая ты, Лялька, жестокая! Вместо того чтобы предложить мне пойти и одним глазком посмотреть на то, как Марио устроился под кроватью, ты говоришь гадости. Я не приглашу тебя в наш загородный дом под Римом. Ты знаешь, какой, оказывается, у Маришки загородный дом?! Не дом, целая вилла.
– Я действительно не знаю, какой у него
загородный дом, но то, что ты называешь его Маришкой, меня очень пугает. Нельзя так серьезно воспринимать курортные романы. Это ты сама мне говорила!– Это не курортный роман, Лялька! Эх, ты так ничего и не поняла…
– А что я должна понять? Что моя лучшая подруга влюбилась в мафиози?! И отказывается ехать со мной на юг отдыхать и поправлять здоровье? – Оля возмущенно отвернулась к стене.
– Я не отказываюсь, не отказываюсь, – прошептала Анжела, – поедем отдыхать. Обязательно поедем, только возьмем с собой Маришку. Уложим его вместо чемоданов в багажник, чтобы никто не заметил…
– Что?! – Оля повернулась обратно. – Ты с ума сошла?! За нами погонится вся Коза-ностра!
– А я, – губа Анжелки задрожала, – я очень храбрая и их не боюсь. Ой, мамочки! Коза-ностра?! Бедный, бедный Маришка, что с ним будет, что с ним сейчас?!
– Тише, с ним все в порядке, – попыталась успокоить подругу Оля, – я слышу, как он храпит.
– Кто? – замерла Анжелка.
– Твой мафиози. Теперь Феликс Иванович. Снова твой мафиози, опять Феликс Иванович… Молись, Дездемона, чтобы усач не проснулся и поддержал дуэт до утра.
– Господи, – всполошилась Анжелка, – если я буду жить в Риме, то приму католическую веру, да? А кому мне сейчас молиться?!
– Ему и молись, – вздохнула Оля. – Думаю, это единственное, что тебе остается. Остальное от нас не зависит. Если его не обнаружит отец Пеги, то до него доберутся мафиози. Ты станешь соломенной вдовой. Как-никак, поменяешь статус, девчонки в офисе обзавидуются.
– Смешно, да? А мне плакать хочется.
– Анжелка, милая, ну, что ты только в нем нашла?!
– Если бы я сама знала, – всхлипнула та и уткнулась в подушку. Любовь зла.
Дмитрий Аркадьевич Баланчин тоже не спал. Он попытался заняться работой, но вдохновение покинуло творца, ночью ему не писалось. Работа требовала солнечного дня, свежего ветерка и ярких красок. Иначе он не представлял себе то, что пытался изобразить на холсте. А ночь… Она хороша только для влюбленных, она же в него не влюблена. Она не хочет встречать с ним рассвет, упиваться пением птах и с наслаждением подставлять свои губы для поцелуя. Да, это он хочет ее целовать и целовать.
Совершенно идиотское желание! Завтра, нет, уже сегодня приедет Муза, и все встанет на привычные места. Она понимает его с полуслова и полувзгляда, разве этого не достаточно для спокойной, размеренной жизни? К чему метания и искания прекрасного где-то на стороне! Его мир безграничен и прекрасен и без этой самоуверенной девицы, образ которой он старается запечатлеть не только в своем сердце. Раньше он без нее жил и творил, проживет без нее и теперь.
Баланчин встал и подошел к окну. По улице неровной походкой шел Марчелло Туесков, его обнимали двое полуживых незнакомцев. Они заплетающимися языками выводили: «Лашата ми контаре… итальяно вера». «Люди радуются, – подумал Баланчин, глядя на них, – живут полнокровной жизнью. А я становлюсь неврастеником из-за какой-то взбалмошной девицы. Нет, она не какая-то, она лучше той, кем хочет показаться на самом деле». И его мысли вновь плавно перетекли на Ольгу Муравьеву.
С рассветом Пелагея проснулась, прислушалась к звукам двойного храпа за стеной, вздохнула. Ох, надо посадить отца на жесткую диету, но он совершенно ничего не понимает в диетах. Нужно, чтобы москвички прочитали ему на эту тему целую лекцию. Судя по их исхудавшим лицам, на диетах они сидели неоднократно. Она услышала, как щелкнула калитка и промычала Марфушка. Это Антон Николаевич пришел ее забирать на выпас. Земляникин! Как здорово, маняще и сладко звучит его фамилия. Влюбиться в него, что ли, глядя на девчонок? Просто так, за компанию, чтобы не отрываться от коллектива. А если он уже в кого-то влюблен? Пелагея о нем ничего толком и не знает.